Переоделась молча в спортивный костюм и ушла. Им же бегать велели после уроков.
— Угу, а мне полы мыть. С завтрашнего дня и до субботы.
Эрик, не вдаваясь в подробности, рассказал о стычке с Диной.
— Какой ужас! Она бешеная! И подлая… — качая головой, прошептала Катя. — Значит, это она выбросила мои вещи на помойку. Точнее, Олеся по её приказу. В принципе, я так сразу и подумала…
— Честно сказать, я уже в этом не очень уверен…
— А я даже не сомневаюсь, что это Дина, — упрямо повторила Катя. — Это в её духе.
Эрик пожал плечами, обвёл взглядом разложенные на кровати вещи.
И тут вспомнил:
— Слушай, мы же договаривались, что тот блокнот, ну дневник Алисы, побудет пока у меня.
Катя от волнения переключилась не сразу, затем, сообразив, кивнула.
— Да, сейчас, — пробормотала без особого энтузиазма, но сразу полезла его искать — нагнувшись, запустила руку под матрас. Пошарила там, но, видимо, ничего не нащупала.
Тогда Катя подняла матрас полностью, но под ним ничего не оказалось. Она опустилась на колени, заглянула под кровать.
Там тоже было пусто.
— Ничего не понимаю, — озадаченно нахмурилась она. — Я оставляла блокнот под матрасом. Совершенно точно!
— Ты же говорила, что там в самом матрасе есть потайной карман?
— Ну да, есть. Но девчонки были в комнате, я при них не хотела. Поэтому я украдкой сунула просто под матрас, вот сюда, пока они не смотрели. Думала, потом уберу в тайничок. Ну и забыла, конечно… прости… Но куда он мог деться?
Эрик молчал, не зная, что и думать.
35
Всё-таки сплетни — большое зло.
Дина еле сдерживала раздражение — очень быстро про её стычку с Маринеску узнали все. И теперь обсуждали с упоением, смакуя подробности. А к вечеру история обросла новыми поразительными деталями.
— Меня девчонки из десятого класса спросили только что, правда ли, что Маринеску тебя избил, — передала ей Лиза за ужином. — Прикинь, им кто-то сказал, что он тебя всяко там… и руками, и ногами, и чуть ли не за волосы возил по полу…
— Надеюсь, ты послала их куда подальше, — бесстрастно ответила Дина, хотя в душе́ ужасно расстроилась.
Кому приятно, когда о твоём позоре все вокруг шепчутся? И не просто шепчутся, а ещё и сочиняют в довесок унизительную чушь.
Ей, конечно, в глаза сочувствовали и, может быть, даже искренне. И Маринеску называли конченным психом, уродом, больным на всю голову, но вся эта шумиха неимоверно её бесила. Хоть вообще в столовую не ходи.
А когда чуть позже и сам Маринеску заявился на ужин вместе с Катей, стало совсем невмоготу.
