Нина Лаврентьевна с минуту смотрела на неё молча, но с таким лицом, словно Дина её ударила в спину.
— Что? — не выдержала она.
— Я узнала, что Эрик Маринеску, оказывается, написал тест. И сдал его. Но ты воспользовалась предоставленным тебе доверием, — она запнулась, сглотнула и продолжила с ещё большим надрывом. — Ты проникла сюда после урока и вырвала страницу из его тетради. Ведь тебя назначили старостой, как лучшую ученицу, дали ключи в знак доверия… Кто бы мог подумать, что ты способна на такой мелкий и низкий поступок! Я не могу даже выразить словами, насколько сильно ты меня разочаровала…
Дальнейшие слова Дина не слышала.
Кровь прихлынула к голове, жгла щёки, веки, шею, громыхала в ушах и висках. Никто и никогда так её не позорил. Да ещё и перед всеми.
— Ну что ты молчишь? Может, объяснишь нам, для чего ты это сделала? — негодовала русичка.
Дина видела, что новенький сразу помрачнел, будто ему это всё не нравилось. Видела и Катю, которая сидела прямо, вся преисполненная чувством выполненного долга.
Никита понуро опустил голову. Да и Полина тоже. А Олеся явно нервничала. Трусила, дурочка, как будто она, Дина, стала бы кого-то сдавать.
— Что, нечего сказать? Хотя и так всё понятно. Сделать мелкую подлость тайком смелости у тебя хватило, а ответить за это… Садись, — велела Нина Лаврентьевна с таким выражением, будто ей на Дину даже смотреть противно.
Но Дина будто окаменела и продолжала стоять. Молчала и не двигалась.
— Сядь, — повторила громче Нина Лаврентьевна.
Но Дина всё так же молча взяла сумку и просто вышла из класса.
Русичка что-то ей говорила вслед, но она не остановилась. Сбежала по лестнице вниз и прямиком на улицу. Там можно переждать урок.
Лаврентьевна, конечно, Чуме нажалуется, ну и пусть. Хуже, чем было сейчас, всё равно уже не будет.
21
Следующие два урока и обед Дина пропустила. Ушла в дальний конец аллеи, ведущей от главного корпуса к стадиону, сейчас пустому. Облюбовала скамейку в тени лип, да так там и просидела два с лишним часа, пытаясь успокоиться.
Сотовый, на который вереницей сыпались сообщения от подруг и Никиты, она игнорировала. Даже не открывала их. На звонки тоже не отвечала. Не хотелось сейчас ни с кем разговаривать.
Такое унижение нужно было пережить без свидетелей. К тому же казалось, если она начнёт с кем-нибудь говорить о том, что сейчас произошло на литературе, то точно расплачется. Она и так еле держалась. А предстать пусть даже перед подругами квашнёй в слезах, ноющей и жалеющей себя… нет уж.
