Эрик, обойдя сцену по кругу и всё бегло осмотрев, подошёл к ней, остановился рядом, заложив руки в карманы.
— И давно ты здесь?
— С десяти лет, — ответила Дина, бездумно нажимая одним пальцем на клавиши, просто чтобы руки занять. У неё всегда так — в минуты волнения не знала, куда их деть.
— Так ты старожил, значит, — усмехнулся он. — Ну и как, нравится тебе здесь?
Дина, не отрывая глаз от клавиш, пожала плечами.
— Ну да, в общем-то. Здесь не самое плохое место.
— И всё же это не дом, милый дом*…
— Не дом, но я привыкла.
Поколебавшись, Дина всё же спросила:
— А тебе тут не нравится?
Он молчал, пристально на неё глядя, словно изучал или пытался что-то разгадать… Она покосилась на него раз, затем снова. Чего он молчит? И почему так смотрит? Дина почувствовала, как неумолимо краснеет. Вот же чёрт!
— Не знаю, — наконец ответил он, и вдруг к её полному замешательству шагнул к ней и опустился рядом на банкетку. Она безмолвно, про себя, ахнула и зарделась ещё больше.
— Кстати, — словно не замечая её смущения, весело сказал он и протянул свой телефон: — Вот тот самый пасодобль, про который я тебе говорил.
— Что?
— Смотри.
Он включил видео. Дина опустила глаза на экран. Заиграла знакомая вступительная дробь из пьесы «Эспана Кани» Паскуаля Нарро*. Танцевальные пары приняли позы, и тут высокий парень в спортивном костюме резко вздёрнул руки вверх и пошёл кружить, словно конь, перешедший с пиаффе в пассаж. И до того он несуразно выкидывал во все стороны свои длинные ноги, что Дина пару раз прыснула, а затем расхохоталась в голос.
А Эрик просто улыбался, переводя взгляд то на неё, то на видео.
Видео быстро закончилось, затем и смех её стих. Эрик тоже перестал улыбаться, но не уходил, сидел рядом и смотрел ей прямо в глаза, смотрел теперь серьёзно, так, что сердце, ухнув, подскочило к самому горлу и зачастило. Дине казалось, что в наступившей тишине даже Эрику слышно, как оно неистово колотится. Оба на мгновение замерли, не отрывая взгляда друг от друга, не зная, что сказать, не зная, что сделать… Во всяком случае, она.
И это не просто возникла неловкая пауза, это было что-то другое, более глубокое, волнующее и острое, чему Дина не знала определения.
Совсем некстати всплыла дурацкая мысль, что вблизи ресницы у него длинные и спутанные, расправить бы, а глаза тёмно-карие, почти чёрные. И если смотреть прямо в них, то перестаёшь видеть всё вокруг, словно и впрямь тонешь.
— Дина! — сквозь этот морок пробился вдруг знакомый голос.
