Прошел по центральной аллее и вскоре увидел семиэтажный корпус с огромной цифрой «2» на фасаде. Официальный вход выглядел неприступным, за стеклом маячили фигуры двух цепных псов в форме ЧОПа. Идти против них напролом отец не решился. Взялся обходить длинное здание по периметру и очень скоро наткнулся на неприметную дверку, возле которой курили двое в мятых больничных халатах.
Хмуро взглянул, буркнул:
— Режим нарушаем?
Тот курильщик, что помоложе, спрятал папироску за спину. Второй нахально отозвался:
— А мы сердечники.
Нам доктор сказал постепенно бросать.
«Роль строгого врача мне, кажется, удается», — усмехнулся про себя Константин.
Рванул дверцу, вошел внутрь, попал в пустой и темный коридор. Здесь омерзительно воняло столовой и хлоркой.
Торопливо дошагал до холла, увидел лифт, вызвал, вошел. Нажал кнопку седьмого этажа. Снова вспомнилась юность, как пробирался ночами к девчонкам в общагу. Мать ворчала, боялась, что «деревенщину» в дом приведет. В итоге сын выбрал породистую. Прописка у нее в Москве имелась, а вот здорового ребенка родить не смогла.
И полюбить больного — тоже.
«Ричард и то больше Костика понимал».
Раздобыть кипятка, заварить чаю. Просто посидеть рядом. Вспомнить. Поговорить.
Когда Константин-старший тихонько растворил дверь в семьсот четвертую палату, американец спал. Плечо и щека перевязаны, но лицо безмятежное. Что-то хорошее ему снилось — явно не расстрел в парке.
— Дик. — Отец осторожно потряс больного за плечо.
Саймон вскрикнул. Увидел, узнал. Отшатнулся.
Глаза панические, почти безумные.
— Ты чего? — удивился Константин.
— Как вы сюда попали? — разом побелевшими губами выговорил американец.
— Отделение не заперто. Медсестра спит, — улыбнулся отец.
— Но это… это. — Американец забился в самый дальний угол кровати. — Это незаконное вторжение!
— Чего ты несешь? — Константин-старший продолжал благодушествовать. — Я тебя навестить пришел.
— Ночью? — визгливо произнес Дик. И заорал неистово: — Помогите!
Константин опешил: парень хочет, чтобы сюда вся охрана сбежалась?
И сделал самое разумное, что в голову пришло — зажал американцу рот.
Видно, задел раненую щеку — тот поморщился, на глазах показались слезы.
Отец слегка вывернул живописцу кисть, дохнул в ухо:
— Не сходи с ума. Давай просто поговорим.
И чуть отнял ладонь от Дикова рта. Взволнованно произнес:
— Костик, когда умирал… успел сказать что-нибудь?
Американец взглянул с ужасом. Залепетал бессвязно:
— Я не знаю. Не слышал. Я не виноват.
