Я попыталась было навести там какое-то подобие порядка, но он меня чуть не убил: оказывается, на тех рваных и скомканных бумажках, которые я вымела из-под обеденного стола, у него были записаны важные телефоны и еще более важные мысли, а гнилая деревяшка, отправленная мной в мусоропровод, – ритуальный жезл шамана северного племени цевен. И вообще он долго внушал мне, что каждая вещь в его доме лежит на специальном, проверенном временем месте и переложить ее – это акт вандализма и глубокого неуважения к его сложной и ранимой личности.
Так что мне пришлось волей-неволей терпеть этот устоявшийся «порядок»."
"Кроме того, представьте, каково молодой женщине, не совсем еще махнувшей на себя рукой, жить в одной квартире с одиноким мужчиной, пусть даже и родственником! Нет, не подумайте, что Петюня ко мне вязался, он ведь действительно мне брат, хоть и троюродный, но ежедневно натыкаться на него, выходя из ванной, завернувшись в махровое полотенце… согласитесь, это нервирует.
Но положение мое было безвыходным, и я стоически терпела все эти неудобства.
Тем более что Петюня старался помочь мне с работой по мере сил – вот, узнал, что на киностудии проходит кастинг и пристроил меня туда. Я пошла с надеждой, что меня выберут и появятся работа, слава и деньги. И Володька еще очень пожалеет, что так по-свински со мной обошелся.
Возле неприметной двери сидел на корточках маленький тощий человек с полуприкрытыми коричневыми глазами.
– Здорово, Ченг! – проговорил Сидни, остановившись перед дверью.
Ченг приоткрыл коричневые глаза, посмотрел на белого пристальным, немигающим взглядом змеи, приподнял полу куртки, так что стал виден узкий кривой нож.
– Ты с ума сошел, Ченг! – прошипел Сидни, попятившись. – Ты знаешь меня сто лет!
Ни один мускул на лице Ченга не шелохнулся.
Сидни полез в карман, достал оттуда стершуюся монету с дыркой посредине, показал Ченгу. Тот расплылся в фальшивой улыбке, забормотал:
– Задравствуйте, гасападин Лэнс! Как падживаете, гасападин Лэнс! Чито-то вас давно не было, гасападин Лэнс!
Он открыл дверь, и Сидни проскользнул в душную темноту, бросив привратнику мятую пятерку.
Пройдя по темному кривому коридору, где пахло кровью и специями, он толкнул следующую дверь и на мгновение оглох.
В низком зале, тускло освещенном несколькими качающимися под потолком лампами, яблоку негде было упасть. Сотни лиц – желтых, кофейных, нездорово серых, почти черных – сливались в сплошную колышащуюся массу, жующую, орущую, ругающуюся на десятке языков.
