Под моим наблюдением лохматый отхлебнул из чашки и зажмурился от удовольствия – стало быть, с сахаром я угадала. После чего я сама намазала булку маслом и положила кусок рыбы, не обращая внимания на страстные вздохи Бонни. Я вовремя пододвигала гостю новые бутерброды и подливала чай, подсовывала салфетку, следила, чтобы посуда не оказывалась в опасной близости от края стола. Ногой я непрерывно отпихивала Бонни – наглый пес порывался встать и положить голову на стол.
Прошло минут сорок, я за это время устала так, как будто перелопатила гору земли величиной с пятиэтажный дом.
Наконец гость заявил, что сыт и очень мне благодарен. Он съел восемь бутербродов, триста грамм печенья и выпил три чашки чаю, но кто считает? Тем более не свое…
Видя, что на столе пусто, Бонни поскучнел и удалился.
– Так отчего же вы приехали не вовремя, Иван… Алексеевич? – Я решила, что самое время приступить к расспросам.
– Понимаете… – Он смущенно потупился. – Борис давно меня звал. Когда отец умер, я ему написал – так, мол, и так.
И получил ответ достаточно резкий… Ну что делать? А в прошлом году он мне письмо прислал. Извинялся и вообще сказал, что делить нам нечего, родителей давно нет, и мы можем общаться, как братья…
– А отчего же вы приехали только сейчас, а не в прошлом году? – не унималась я.
Видано ли дело – ехать наугад, как будто при царе Горохе живем! Это тогда всю жизнь на одном месте сидели, и связи никакой не было, кроме почтовых голубей и сапог-скороходов! А теперь все-таки телефон и телеграф есть…
– А я это письмо только недавно получил… – заявил этот тип.
Ну знаете ли! Хоть почта у нас и работает из рук вон плохо, однако про такие немыслимые сроки получения письма я не слышала. Ты ври да не завирайся!"
"Очевидно, эти мысли отразились на моем лице, потому что подозрительный гость порылся в карманах, причем я вовремя успела убрать с его дороги пустую вазочку из-под печенья, и вытащил на свет божий пачку бумаги. Он сдвинул чашки и разложил мятые клочки на столе. Я с удивлением поняла, что это письмо, вернее, остатки от него.
Лохматый тип, которого я твердо считала еще и ненормальным, аккуратно раскладывал на столе свой мусор. Стали видны слова, написанные твердым мужским почерком:
«Дорогой брат, прости меня за глупое и жестокое письмо, во мне говорила обида моей матери…»
Дальше нужный кусок отсутствовал, потом строчки были затерты или залиты чем-то жирным. Зато подпись в конце письма я разобрала: «Борис Ланский». И закорючка.
