Камень хорошо помнил самое начало, когда они только присматривались к будущим героям, и Ворон рассказывал о загородном доме, где за большим столом сидят не то двенадцать, не то десять человек «в возрасте от двадцати до шестидесяти», в том числе Люба с Родиславом, и все ждал, когда же настанет черед этого чудесного эпизода, чтобы можно было порадоваться. А теперь, похоже, все будет выглядеть совсем не так.
— И что дальше было? — осторожно спросил Камень.
— Они съездили в Лондон, повидались с Лелей. Леля что-то учуяла, она же у них чувствительная, даже была с матерью более внимательна, чем прежде, и все спрашивала, не болеет ли она, но Люба отнекивалась и рассказывала о зимнем авитаминозе и об усталости от эпопеи с домом.
В конце концов Леля поверила и вроде бы успокоилась и даже с гордостью показывала родителям поэтический сборник с ее иллюстрациями. Она не забросила занятия рисованием и вполне преуспела в этой области, даже гонорар получила. Вернулись они в Москву, Любе назначили день операции, и ей пришлось все рассказать Родиславу.
— И как он отнесся?
— Испугался, конечно. Впал в панику, его даже рвало. Давно уж такого за ним не наблюдалось. Потом начал судорожно метаться, поднимать на ноги всех знакомых, в первую очередь Аэллу, чтобы нашли самых лучших врачей. Он все никак не мог поверить в окончательность диагноза и надеялся, что найдется самый лучший и самый умный доктор, который скажет, что все не так и Любину болезнь можно легко вылечить. Он таскал Любу на консультации к самым крутым специалистам, но все они говорили одно и то же.
Ну, и где-то дня за три до операции Романовы собрали в своем доме друзей и близких. Любочка попросила Родислава позвать гостей, хочу, говорит, еще побыть хозяйкой дома, пока есть силы.
— И кого собрали?"
"— Да всех, кого обычно. Аэллу с Кириллом позвали, Тамару, Бегорского, Ларису с Василием и детьми, Дениса с Юлей, которые уже в Москву съехали, — Ворон несколько оживился и принялся передавать сцены в лицах. — Это как раз и было то загородное сборище, про которое я тебе в самом начале рассказывал, помнишь?
— Помню.
А я все жду, когда ты до него дойдешь.
— Ну вот, дошел. Очень славно они все посидели, поговорили, посмеялись даже, хотя все уже знали про Любину болезнь.
— А ты, помнится, что-то про любовь бормотал, когда про эту сцену говорил, — напомнил Камень. — Кто-то кого-то любит, или не любит, или не верит… В общем, что-то невнятное.
— Это тогда было невнятное, а теперь очень даже понятно.
