Очень мило! Теперь я понимаю, почему мне все эти годы было так плохо! Я нутром чуяла ваше постоянное вранье, вашу фальшь, ваше притворство, и все не понимала, почему же мне так неуютно. Что-то меня все время беспокоило, грызло, не давало спать. Теперь я знаю, что это было.
— Лелечка, прости нас с папой. Теперь уже ничего нельзя вернуть назад. Как случилось — так и случилось. Речь идет о том, что с сегодняшнего дня папин сын будет жить с нами. Я очень прошу тебя принять его достойно. Мальчик ни в чем не виноват.
Мы с папой виноваты перед тобой, даже Лизу можно было бы считать в чем-то виноватой, но Денис тут ни при чем. Он просто родился. И он твой кровный брат, не забывай об этом.
— Ты думаешь, он сможет заменить мне Колю? — с вызовом спросила Леля. — Или тебе?
Люба почувствовала, как острое зазубренное лезвие поворачивается в ране.
— Так вопрос не стоит, — сдержанно ответила она. — Коли больше нет, и никто не собирается его никем заменять. Денис — сын твоего отца, и он нуждается в помощи.
Он не виноват в том, что родился, и в том, что стал инвалидом, и в том, что его мать покончила с собой, и в том, что его сестра попала в руки к сектантам, которые ловко манипулируют ею в целях завладения собственностью. Он ни в чем этом не виноват. Я прошу тебя помнить об этом и вести себя по-человечески.
Каждое слово причиняло Любе невыразимую боль, у нее начала кружиться голова, но она терпела и старалась не показывать, как ей плохо. Сейчас приедут Родислав с Денисом и Юленькой, и нужно быть гостеприимной хозяйкой.
— Помоги мне приготовить комнату на первом этаже, — попросила она Лелю.
— Гостевую? Которая для деда?
— Да.
— А если дед приедет?
— Если дедушка останется ночевать, мы его положим на втором этаже. Денис на коляске, неужели ты не понимаешь? А дед, слава богу, пока еще на своих ногах.
— Интересно, а что ты скажешь деду и тете Томе про Дениса? Опять какую-нибудь ложь? — прищурилась Леля.
— Тетя Тома все знает. А дедушка, — Люба вздохнула, — ну что ж, ты права, придется солгать.
Скажем, что это папин родственник по линии Евгения Христофоровича.
— То есть ты и меня собираешься втянуть в вашу фальшивую семейную идиллию?
Больше всего на свете Любе хотелось сейчас закричать на дочь, разбить посуду, уйти в свою комнату и хлопнуть дверью. И ни с кем не разговаривать. И никого не видеть. И чтобы все кончилось навсегда.
— Леля, — терпеливо произнесла она, — помоги мне, пожалуйста. У нас мало времени.
