Не то неуверенность какая-то проскальзывала, не то уклончивость. Слова-то были об одном, а вот интонация говорила о другом.
— Признавайся, что там не так, — потребовал Камень.
Ворон отвел глаза и сделал вид, что наблюдает за полетом букашки, выписывающей кренделя возле его клюва.
— Ты слышал, что я сказал? Говори, что не так.
— Но я же все рассказал, — начал юлить Ворон. — Они едут в Турцию, радуются, новую одежду покупают. И Леля с ними едет. А Коля не едет. Вот и все.
— Нет, не все, — упрямо возразил Камень. — Я слышу, что не все.
Ты что-то скрываешь. Немедленно признавайся, что ты от меня утаил.
Ворон неуверенно попрыгал на ветке, словно проверяя ее на упругость. Степень упругости его не устроила, и он с деловитым видом начал искать ветку получше, то соскакивая вниз, то взмахивая крыльями и перемещаясь наверх. От этих передвижений с широких еловых лап прямо на макушку Камню начал падать снег, но Камень мужественно терпел неудобства, ожидая продолжения рассказа.
— Я жду, — напомнил он. — И не надейся, что я забуду свой вопрос, пока ты изображаешь из себя акробата.
— Ну, короче… Нет, не скажу, а то ты расстроишься.
— Да я уже расстроился! — в нетерпении воскликнул Камень. — Я же понимаю, что там что-то плохое. Какой смысл от меня скрывать?
— Ладно, скажу, — вздохнул Ворон. — Только дай слово, что не будешь плакать.
— Не буду.
— Люба все время притворялась, что ей весело и что у нее хорошее настроение. А на самом деле ей было очень больно.
— Больно?! Почему?
— У нее живот очень сильно болел.
Как только они сели к Аэлле в машину, так и заболел. Но Люба не хотела портить Родиславу настроение, он ведь так радовался, что может отвезти ее за покупками, практически не считая денег. Знаешь, мужчины это очень ценят.
— Что — это? — не понял Камень.
— Ну, когда они могут свою женщину отвезти в магазин и покупать ей все, что она захочет, не глядя на ценники. Они в такие моменты чувствуют себя настоящими фараонами.
— Ты, наверное, имел в виду «королями»?
— Ну, пусть королями, какая разница.
Главное, что Люба это прекрасно понимала и потому промолчала, чтобы мужу удовольствие не портить. А ей так больно было — ужас! Она в примерочную заходит и первым делом на стульчик присаживается, пополам сгибается, руками себя обхватывает и сидит какое-то время. И только потом начинает одежки примерять. Наденет новое, даже в зеркало на себя не посмотрит, снова сядет, посидит немножко, улыбку на лицо наклеит и выходит. А у самой слезы в глазах — до того ей больно.
