Я шел, не скрывая своих шагов, и ночное зверье делало то же самое — обходило меня стороной, тяжело дыша и похрустывая ветками, вежливо давая знать о своем присутствии. Так один хищник обходит другого, не желая вступать с ним в бессмысленную схватку.
Я брел по лесу, прислушиваясь ко всем его звукам и пытаясь различить среди них какие-то особенные, неестественные — шепот, звуки прыжков или что-то еще в этом роде.
Примерно через час погода начала портиться. Звезды на небе заволокло тучами, луна то пропадала, то снова выглядывала.
Ветер стал резким, так что скрип старых веток и стволов вместе с шелестом напрочь перекрыли все остальные звуки. В воздухе запахло надвигающимся дождем.
Я даже начал подумывать, не стоит ли прервать поиски до рассвета, как вдруг сквозь шум до моего слуха донеслось странное дребезжащее подвывание.
Насторожившись, я пошел на звук, в сторону чернеющего ельника.
И когда из-за тучи проглянула луна, я увидел промеж развесистых лап маленькую ведьмину полянку с пнем посередине — и целую коллекцию человеческих черепов.
Они лежали ровными рядами, как капуста на грядке, а на пне, раскорячив кенгурячьи ноги, сидела моя старушонка. В руках она держала еще одну черепушку и нежно натирала ее снятым с головы платочком, подвывая себе под нос:"
"— У котика, у кота
Ой, кроватка хороша,
А у Лёшеньки мово
Есть получше его.
У котиньки, у кота
Ой, перинка хороша,
А у Лёшеньки мово
Есть получше его.
Спи, мой махонький, усни,
Угомон тебя возьми!.
.
Тяжко вздохнув, она высморкалась в тот же платок, положила череп на землю и взяла другой себе на колени.
— У котика, у кота,
Одеяльце хорошо,
А у Лёшеньки мово
Есть получше его…
Глаза ее сверкали в свете луны, как у кошки, слова колыбельной из-за неправильного прикуса получались шамкающие и невнятные. Жутковатое зрелище, надо сказать. Но тоска, звучавшая в них, была самой что ни на есть настоящей и искренней! И то, что для неподготовленного ума могло показаться чудовищной картиной, тронуло меня до глубины души.
— Эй, бабуся! — окликнул я Арину Родионовну.
От неожиданности та охнула, всплеснув руками.
Череп выскользнул из ее лапок и скатился промеж колен в траву. Старушонка поспешно, с чисто женской стыдливостью покрыла свою ушастую голову платочком и завязала узлом.
— Данюшка — батюшка, ты ли? — надрывно воскликнула она, проворно соскочив с пенька.
Я аж поперхнулся от неожиданности.
