– Бедный Мустафа! Могла ни в чем не повинного мужика до инфаркта довести.
– Вылупился на меня, как будто бы я не девица на отдыхе, а посланец преисподней. Я понимаю, конечно, что с обгоревшим носом я выгляжу не ахти…
– И что ты ему сказала?
– Всю правду. То есть не всю. Естественно, у меня хватило ума промолчать о сама знаешь ком. Я сказала, что меня зовут Мира и что мне скучно. Он немного оживился, предложил присесть к нему на полотенце и угостил жвачкой. А уж потом, слово за слово, мы договорились встретиться вечером.
– Да уж, с этими турками все просто, – хлопнула в ладоши я."
"В наши вечерние сумочки, похожие больше на косметички, поместились: по одной пудренице, по одному тюбику с помадой, по пятидесятидолларовой купюре на тот случай, если по какой-либо причине мы решим от кавалеров сбежать, и по упаковке презервативов из двенадцати штук. На последнем атрибуте, как водится, настояла неугомонная Мира.
Салим перещеголял Мустафу: последний явился к нашему отелю на такси, а первый – на ярко-красном кабриолете.
Хм, звучит это красиво, но ради справедливости стоит отметить, что то был не фабричный кабриолет, а обычная видавшая виды тачка с отрезанной крышей (но все равно это гораздо лучше, чем такси, не так ли?).
Выяснилось, что наши кавалеры не просто знакомы, но еще и являются дальними родственниками по отцовской линии. Так что нам с Мирой пришлось битый час ждать, пока они наобнимаются, похлопают друг друга по плечам и на своем гортанном языке поделятся свежими семейными сплетнями.
Сплошные проблемы с этими турками. Слишком уж развито в них чувство семейственности.
После трогательной процедуры встречи двух одиночеств мы наконец погрузились в машину Салима и отправились в ночной клуб.
По дороге Мира уговаривала меня расслабиться и поплыть по течению, не думая о том, куда может завести подвыпившую девушку минутная бездумность. Почему-то у меня создалось неутешительное впечатление, что уговаривает она, скорее, не меня, а себя саму.
Что же касается меня…
Салим и нравился мне, и раздражал одновременно.
Несомненно, он был красив, вернее, обладал какой-то звериной, волнующей притягательностью. Когда мы в обнимку шли по набережной, две немки бальзаковского возраста, которым пока не посчастливилось обзавестись смуглолицыми кавалерами, провожали нас мечтательными завистливыми взглядами.
Это мне нравилось – я вообще к постороннему вниманию неравнодушна.
Но в то же время мне не хотелось саму себя обнадеживать.
