— Ты в тридцать седьмом школу заканчивал, врагов народа громче всех клеймил на комсомольских собраниях, в НКВД постукивал… хочешь, твой «рабочий псевдоним» скажу? Одноклассниц щупал потихоньку или не решался?
Панкратов медленно багровел, беззвучно разевая рот, словно рыба на песке.
— Да вы… Да ты… — еле выдавил он наконец. И заорал тоненько: — Что расселся перед старшим по званию? Встать!
Лаврик отозвался столь же ровно, даже вроде бы безучастно:
— Я тебе не член старшеклассника, чтобы на каждую девку вставать…
Яростно сопя и багровея, адмирал еще пару минут стоял посреди комнаты, сразу видно, изо всех сил пытаясь вернуть самообладание.
И, похоже, ему это удалось.
— Вот, значит, как? — со зловещими нотками в голосе спросил он, наконец. — Показал свое истинное лицо во всей красе… Выкормыш бериевский… Вот что я тебе скажу: в лепешку разобьюсь, но добьюсь, чтобы уж тебя-то за решетку отправили как можно быстрее. Да и стараться особенно не надо, и так определят, трибунал и срок ты себе обеспечил.
В адмиралы хотел пролезть… Будут тебе нары вместо адмирала… — лицо у него приняло почти нормальный цвет, он продолжал почти обычным голосом, все так же издевательски-зловеще: — Сядешь, точно тебе говорю… — оглядел всех троих. — В общем, считайте, что вы пока что выведены за штат. Ясно?
— Будет письменный приказ, станет ясно, — сказал Лаврик, глядя куда-то мимо Панкратова.
— Будет, — пообещал Панкратов зло. — И приказ тебе будет, и нары, и какава с чаем… Готовься.
Эх, Кирилл, Кирилл… — печально покачал он головой.
Хотел сказать что-то еще, но махнул рукой, повернулся и вышел, довольно шумно стукнув дверью.
— Кимович, что ты, как дите малое… — досадливо поморщился Лихобаб. — Стоило связываться с этим… Помолчал бы… Ты не нервничай, все образуется…
— А я и не нервничаю, — бледно усмехнулся Лаврик. — Я спокоен. Я совершенно спокоен. И пальцы не дрожат, видишь? — он продемонстрировал растопыренные пятерни (в самом деле, никакой дрожи в пальцах).
— Много для него чести — чтобы пальцы у меня дрожали, не дождется…
Взяв свой стакан и неторопливо выцедив до донышка, он потянулся к гитаре и ударил по струнам с тем же бледным, отчаянным лицом:
Ни горя, ни досады, и счастья мне не надо,Я — вот он весь.Да дело и не в этом — идем, по всем приметам,в последний рейс…"
"Две последних строчки он пропел так, что у Мазура отчего-то мурашки поползли по спине.
