А вслед за первой тут же ударила вторая, третья, четвертая, словно ведя отсчет от угла к середине. Пушкари кинулись к орудиям, торопливо прочищая банниками стволы, вгоняя картузы с порохом, прибивая пыжом, засыпая картечь. Картечью же плевали и самые близкие к проходам тюфяки, прорубая среди татарского войска целые просеки, сбивая с ног людей и лошадей. Атака захлебнулась кровью, застопорилась, а вот уже по остановившемуся врагу ударил новый залп, выхлестывая поле десятками пудов крупнокалиберной свинцовой, железной и чугунной дроби.
Над землей застелился горячий розовый туман из мелких кровавых брызг, и те немногие из разбойников, что смогли уцелеть во время этого ужаса, повернули назад.
Наступила, пропитанная запахами дыма и парного мяса, зловещая тишина.
Наряды перезарядили пушки, замерли в готовности, выглядывая из бойниц наружу, боярские дети стояли у оседланных скакунов, готовые в любой миг подняться в стремя и вырваться в атаку. По ту сторону поля медленно накапливались многие и многие сотни татарских разбойников.
Медленно, с ощутимой липкой тягучестью потянулось время. Час, другой, третий. Ничего не происходило. Солнце ползло, ползло, ползло по небу, угрожающе заваливаясь за горизонт. Наконец сгустилась ночь. Изольд принес к пушкам войлочный потник, расстелил, и князь под его присмотром лег прикорнуть прямо здесь. На рассвете они с холопом поменялись местами. Князь уселся на ствол крупнокалиберной бронзовой пищали, всматриваясь через бойницу во вражеский лагерь.
Там бродили по краю поля басурманские воины и глядели, казалось, прямо на него.
И ничего не происходило.
Солнце медленно поднялось к зениту, заливая людей нестерпимой жарой. Все, кто мог, вытянулись в тени щитов, под повозками, возле пушек, вокруг одиноких деревьев. Однако Зверев счел такое поведение недостойным князя и упорно торчал возле бойницы, ожидая от басурман хоть каких-то действий.
После полудня к нему пришел Андрей, Варин сын, смущенно кашлянул:
— Здрав будь, княже.
— И тебе не хворать, служивый, — ответил Зверев. — Как стояние на Сенькином броде? Славу добыл?
— Два месяца спали, один день дрались, — пожал плечами паренек. — Мыслю, пару крымчаков я все же убил.
— Молодец.
— Какая там слава? Одна стычка всего вышла, и тут же ушли.
— Когда ты будешь рассказывать своим детям, что ратная служба — это год скуки и день веселья, они тебе тоже не поверят. Как ты не верил мне, когда я предлагал тебе выбор.
