— Вы инспектируете больницы? — спросил он.
— Нет, сэр, я инспектор уголовной полиции.
— Вот как. — Его лицо немного поскучнело. — Я думал, может быть, вы приехали… Видите ли, с нами здесь плохо обращаются. — Он помолчал немного. — Вот за то, что я вам это сказал, меня, может быть, накажут, может даже, посадят в карцер. За любое неповиновение полагается взыскание. Но я все равно говорю об этом всем приезжающим. Иначе так оно все и останется. У меня есть влиятельные друзья, инспектор. — (Ребус подумал, что эти слова в большей мере предназначались для ушей санитара, чем для Ребуса.
) — Друзья в высших сферах…
Ну, теперь-то, спасибо Ребусу, об этом известно и доктору Форстеру.
— …Друзья, которым я могу доверять. Понимаете, люди должны знать об этом. Нашу почту проверяют. Сами решают, что нам можно читать. Мне не позволили читать даже «Капитал» Маркса. И пичкают лекарствами. Видите ли, мы, душевнобольные — а под этим я подразумеваю тех, кого назначили душевнобольным по решению суда, — имеем меньше прав, чем большинство закоренелых серийных убийц… опасных, но здоровых.
Разве это справедливо? Разве это… по-человечески?
У Ребуса не было готового ответа. Кроме того, он не собирался отклоняться от цели своего посещения.
— Вас недавно посещала Элизабет Джек.
Макмиллан, казалось, задумался, потом кивнул:
— Да, посещала. Но когда она приезжает сюда, она не Джек, а Ферри. Это наша маленькая тайна.
— О чем вы говорили?
— Почему вас это интересует?
Ребус понял, что Макмиллан не знает об убийстве Лиз Джек.
Да и откуда он мог это узнать? К новостям здесь доступа не было. Ребус потрогал шахматные фигуры.
— Это связано с расследованием… Связано с мистером Джеком.
— Что он сделал?
Ребус пожал плечами:
— Это-то я и пытаюсь выяснить, мистер Макмиллан.
Макмиллан повернул лицо к падавшему в окно солнечному свету.
— Я скучаю по жизни, — проговорил он, и его голос упал чуть не до шепота. — У меня там много… друзей.
— Вы поддерживаете с ними связь?
— О да, — сказал Макмиллан. — Меня забирают на выходные.
Мы с удовольствием ходим вместе в кино, театры, выпиваем в барах. Мы так чудесно проводим время. — Он горько улыбнулся и постучал себя по голове. — Но это происходит только здесь.
— Руки на стену!
— Почему? — выкрикнул он. — Почему я должен держать руки на стене? Почему я не могу сесть?.. Почему мы не можем поговорить как… нормальные… люди? — Чем больше он сердился, тем тише говорил. В уголках его рта пенилась слюна, над правым глазом набухла вена.
