– Сейчас, Вадик. Извини."
"Она поняла его по-своему. Решила, что его раздражают затянувшиеся сборы.
– Эти дурацкие сапоги. Не надо мне было их покупать.
– Сапоги ни при чем, – вздохнул он, – сапоги отличные. Это ты дурацкая, Лялька. И я с тобой больше не могу.
– Что?
Она резко выпрямилась. Кровь отхлынула от лица, собралась густой лужей где-то в области желудка. Ей даже показалось, что там булькнуло. Бред!
– Что ты сказал?
Она произнесла это вслух или просто шевельнула губами? Или ее все-таки затопило той кровавой лужей, которая хлынула в душу?
– Я ухожу от тебя, Лялька.
Уже собрал вещи.
И он!..
И он так сладко ей улыбнулся! Как будто бы говорил ей о чем-то невероятно приятном.
– Ты собрал вещи?
– Да.
– Но когда?
Она точно помнила, что вчера вечером все лежало на полках. Все его трусы, носки, майки и свитера. Все было на месте, она точно это знала, потому что относила ему в ванную свежее белье, которое он, как всегда, забыл взять.
– Но когда ты успел собрать вещи, Вадик?
Она все еще думала, что это шутка такая.
Пусть злая, пусть неуместная, но шутка!
– Собрал вещи, пока ты красилась. – Он равнодушно пожал плечами и даже улыбнулся. – Ты сама знаешь, сколько времени у тебя это занимает.
Потом…
Что было потом? Кажется, она пошла из прихожей в гостиную в одном сапоге, который все же успела застегнуть. Упала в дорогое кожаное кресло, которое отец купил в подарок перед самой смертью. Съежилась, прижала руки к животу: внутри разом разболелось все. Как будто ее ранили ножом.
Как будто долго избивали.
Попыталась заново повторить про себя все его слова. Повторила. Выходило очень гадко. И она, конечно, не смогла промолчать.
– Ты понимаешь? – Она подняла на него глаза, и этот взгляд его, видно, напугал, потому что он резко отвернулся.
– Понимаю. – Он вяло дернул плечами. – Но ничего не могу с собой поделать. Ты такая…
Потом он сказал, что она дура, что ему с ней тяжело. Что он дико устал под нее подстраиваться. Он хочет легкости и непринужденности. А с ней так не получается.
Оля к тому моменту уже выбралась из кресла. Стала к нему спиной и слепла от невероятно белого света за окном.
Вадик говорил недолго. Внезапно затих, вышел из комнаты. А через минуту с демонстративным грохотом швырнул ключи на столик под зеркалом и хлопнул дверью.
– Вот и все, – шепнула Оля белому свету за окном. – Вот и все. И его в моей жизни больше нет.
Кажется, те же самые слова она произнесла, когда умер отец. Внезапно умер, нелепо.
