С одной полки хлеб, с другой чашку – кофе еще остался в турке, мне как раз хватит.
Сажусь напротив Матвея. Он наблюдает за мной: как я отрезаю хлеб, сыр, делаю бутерброд и ем его. Смотрит настойчиво, я даже закашливаюсь, чуть не подавившись.
– Что такое? – спрашиваю, прожевав.
– Ничего, – качает он головой. – Просто в тебе что-то изменилось.
– Вроде бы такая же, как и вчера, – опускаю я взгляд на столешницу, хоть и сама понимаю, что он прав.
– Слава, чего ты начинаешь? – голос Матвея меняется, становится жестче.
– За вчерашние сутки много чего изменилось. И мы оба в том числе. И после секса не стоит так смущаться и делать вид, что ничего не было. Для тебя кое-что в новинку, как и для меня. Но закрываться не надо.
Да, именно закрываться. Матвей прав. Я то и делала, что закрывалась от мира, от людей. Поднимаю глаза и спрашиваю:
– Все хорошо?
Не знаю, почему я задаю именно этот вопрос. Очень неожиданно моя жизнь перевернулась за один день. Матвей улыбается, смотрит внимательно, как будто видит впервые.
– Слава, я пока сам не знаю, но не только же от меня все зависит. Приятного аппетита, – говорит без паузы и начинает уплетать омлет.
А я хотела вот так готовить для другого, любить другого, выйти замуж за другого… Сейчас мне почему-то кажется, что Мити и не было в моей жизни. Я вспоминаю его как старого знакомого, не более. Не знаю, как бы могла сложиться наша с ним совместная жизнь, но явно не так. И что правильнее? Просто испытывать теплые чувства к человеку или сходить с ума от одного прикосновения?
А это непонятное чувство в животе появляется даже тогда, когда я просто смотрю, как Матвей ест.
"
"Про Марту он пока не говорит, но я понимаю, что все еще впереди. А я не хочу, чтобы малышка оказалась в его мире. В мире больших денег, незаконных соблазнов и опасностей. Пусть лучше с бабушкой, в деревне.
– Мне надо домой, – говорю тихо, закончив с завтраком. – Сейчас помою посуду и поеду.
Беру тарелки и несу к мойке, чувствуя, как сердце колотится так, что его должны слышать на соседней улице.
Матвей молчит, пока я мою посуду, а потом поднимается из-за стола – слышу – и говорит:
– Я подвезу.
– Не стоит, я на автобусе.
– Моя женщина не будет ездить на автобусе.
От его слов бросает в жар. Я старательно вытираю полотенцем посуду, глядя на плитку на стене. Моя женщина? Моя?
Матвей выходит, а я продолжаю издеваться над ни в чем не повинной чашкой. Я его женщина? Как собственность? Или как кто?
Иногда я его не понимаю.
