Он удержал лицо, Но дальше уже не было сил это терпеть. Все-таки достала его девчонка с серебристыми волосами. Как стрела на излете. Как змея ужалила. Подло!
— Убрать все, — приказал он, преодолевая глухую боль в груди.
А потом вдруг выкрикнул во весь голос, чтобы начинали бал.
глава 19
Переночевала Мара в своей разоренной спальне неплохо.
Правда, поначалу, когда только легла и уставилась в потолок, сна не было ни в одном глазу. Горько было, больно. ЖАЛЬ. Что все пошло по наихудшему пути из всех возможных.
Она смотрела в темноту над головой и вспоминала того черноволосого мужчину, вихрем сбегавшего по лестнице.
Красивого, сильного, мужественного. А потом, как он бросился на волка. И как нес ее на руках. Лошадку ту серебристую и порванное розовое платье…
Потекли все-таки слезы, как она ни крепилась.
Жаль.
Так мимолетно, коротко. Мало ей выпало хорошего, и все закончилось слишком быстро. Но, наверное, ей на всю жизнь хватит памяти о тех мгновениях, когда его сердце билось под ее ладонью.
А вот этого, словно он уже купил ее:
«Тебе будут выделены комнаты и полный штат прислуги.
Можешь рассчитывать на хорошее содержание. Лошади, украшения, меха — все это сверх того».
Она не будет вспоминать никогда.
И вот этого жесткого цинизма:
«Амелия станет моей женой, это давно решено. А Истелинда, это Истелинда. Они тебя не касаются. Достаточно того, что ты будешь со мной».
Тоже.
В конце концов, Мара вытерла слезы и беззвучно прошептала:
— Прощай, Родхар Айслинг — Ледяной Клинок.
Лежала еще какое-то время, глядя в потолок.
В темноте даже разглядела паутину. Хотя, конечно, это могли быть трещинки в побелке или потеки, оттого что протекла крыша. Чуть больше недели ее не было дома, а сейчас казалось, что прошла целая вечность.
«Убрать надо будет завтра же», — подумала Мара и наконец заснула.
* * *Утром она проснулась с прекрасным боевым настроем.
И сразу занялась уборкой. Обмела всю паутину в своей комнате и в коридоре. Когда старый Хиберт поднялся наверх, будить ее, чтобы позвать завтракать, оторопел:
— Мадхен Мара! Что это вы делаете?!
Она обернулась, одной рукой орудуя примотанным к швабре и завернутым в тряпку веником, а другой рукой поправляя косынку.
И пропыхтела:
— Убираю.
Немного побелки посыпалось ей на голову, и она фыркнула отряхиваясь:
— Фууух!
— Мадхен Мара, — проговорил старый слуга. — Зачем же вы сами-то полезли?! У вас потрескается кожа на руках! Давайте мы сейчас…
И оглянулся в сторону выхода на лестницу.
— Хиберт, — сказала она.
