Берлин оказался единственным местом, где он обретал душевное спокойствие, единственным городом, где ему было хорошо и где, как он знал, у него не было ни малейшего шанса даже случайно встретиться с матерью. Он так и не смог понять, почему, уезжая, она выбрала совершенно новый мир, такой отличный от того, что она знала. Поскольку он так и не понял, почему отец позволил ей уехать, место, куда она отправилась, не имело значения.
— Клэр, ты рада, что осталась?
В конце концов она смотрит на него, и он адресует ей улыбку.
— Рада?
— Рада? — Она повторяет его вопрос — Рада?
В ожидании он почти перестает дышать, хотя уже знает ответ. Она выглядит совсем не так, как выглядела, когда только приехала. Ее волосы стали длиннее, а кожа побледнела. Веснушки почти исчезли, отчего лицо сделалось пепельно-бледным.
— А что мне оставалось делать? — Отвечая на его вопрос она выгибает брови, и он открывает рот, переводя дух:
— Да что угодно. Могла бы… уехать куда-нибудь еще. — Он тактично предлагает ей эту альтернативу, не зная, в каком она сегодня настроении.
— Наверное, — соглашается она. И это хороший знак. — А могла бы уехать домой?
Из-за ее восходящей интонации в конце утверждения появляется вопросительный знак, и это неправильно. Он отменяет приговор и отпускает его, как огромный воздушный шар с надписью «Выздоравливай скорее».
— Ноу тебя же не было дома, — напоминает он ей в качестве балласта, — только арендованное место на складе.
— Верно. — Пока она размышляет об этом, в нем зарождается сомнение, не следовало ли ему просто промолчать.
Их разговор похож на танец на пуантах, и напряжение на всем его протяжении вызывает у него беспокойство. — Но я могла бы вернуться в Австралию.
В его воображении Австралия представляется огромным стадионом, окруженным горящими деревьями. Посередине находится Сиднейский оперный театр, паруса которого залиты солнцем, а на ступенях стоит его мать. Она машет ему рукой и кланяется. Она везде, где нет его.
— Хорошо, что ты не уехала, Клэр. Без тебя мне было бы очень одиноко.
Она поднимает свой бокал:
— И мне без тебя.
— За тех, кто остался, — произносит он тост.
— Остался, — словно эхо, повторяет она за ним.
— Снимай одежду, — говорит он.
— Не буду.
Он удивленно смотрит на нее. Она какая-то самостоятельная. Проще же сделать, как он просит, и забыть. И сколько он хочет за это? Ей нужна мера: какая валюта здесь у них в ходу?
— Клэр, ну же! — Он смеется. Он смеется над ней. Похоже, он не верит в ее нежелание.
