с присущим только ему чутьем и размахом?
— Ваш собственный стиль столь же неподражаем, генерал, — заметил Дэйн.
— Ах, — вздохнул Мендоса с наигранной печалью, — я слишком много говорю. Но чего ожидать от уже немолодого эмигранта? Чего ожидать от латиноамериканца, склонного к пространным рассуждениям? И когда ты уже не можешь много делать, остается только много говорить.
Мендоса действительно говорил много; но это многословие не меняло выражения его немигающих кошачьих глазок. Этот полнеющий человек в вечернем фраке сохранял военную выправку.
У Торнтона сложилось впечатление, что Мендосе нравится болтать ерунду. Он тщательно культивировал эту клоунскую маску, так же, как Дэйн — свой образ осмотрительного человека.
После вина Мендоса попросил разрешения заказать для них ужин. Они с Дэйном продолжали беседовать. Торнтон решил, что эти двое некогда были близкими друзьями. И происходило это явно в Южной Америке.
— А теперь вы в Майами, — сказал Мендоса. — Можно ли надеяться, что вы задержитесь здесь подольше?
— Зависит от обстоятельств, — ответил Дэйн.
— Возможно, что дело вскоре будет завершено. Тогда я должен буду отбыть.
— Это будет печально. Я еще даже не показал вам свой дом. Это чрезвычайно уютное обиталище.
— Уверен в этом, — отозвался Дэйн. — Я хотел бы когда-нибудь взглянуть на него.
— Вам и вашему другу у меня дома всегда рады. В любое время, когда вам позволят обязанности агента ЦРУ.
— Сейчас я работаю на Департамент финансов, — поправил Дэйн.
— Конечно. Я и забыл, насколько вы непоседливы.
— В этом мы схожи.
Мендоса расхохотался.
— Я больше не непоседлив. Поверьте мне, мистер Дэйн, то, что я делал в юности, как будто бы совершал совсем другой человек. Войны и завоевания — иллюзия; куда более ценны покой и ясность. Я испросил американского гражданства.
— Знаю, — кивнул Дэйн.
— Мое единственное желание — остаться здесь и мирно заведовать этим маленьким рестораном. Непоседливость — это болезнь, которую излечивают годы.
— Я не ждал услышать подобное от вас, генерал, — сказал Дэйн.
— Несколько лет назад…
— Это были тревожные времена, — поспешно прервал его Мендоса. — Я счастлив, что эти времена позади.
После трапезы Дэйн и Торнтон собрались уходить. Дэйн полез было в нагрудный карман за бумажником, но Мендоса положил ладонь на его руку.
— Нет, мистер Дэйн, оставьте это удовольствие мне.
— Благодарю вас, генерал, но я настаиваю на том, что платить должен я.
— А я отказываю, — возразил Мендоса. — Вы платили в прошлый раз.
