Посмотрев на него через пару мгновений своими темно-синими глазами, она сказала немного агрессивно,
— Ты думаешь, что я трусиха, да?
— Кажется, это последнее, о чем я думал, — сказал Страйк. — Почему?
— Как ты думаешь, не стоит ли мне попытаться разоблачить их? Написать одну из этих чертовых книг о несчастьях? Ну, — сказала она, прежде чем Страйк успел ответить, — у них гораздо лучшие адвокаты, чем я могу себе позволить на зарплату пожарного, а мне и так достается за ВГЦ, даже от таких людей, как этот мудак, который все знает.
Она гневно ткнула пальцем в База, который теперь стоял один у бара.
— Я не буду ничего афишировать, — заверил ее Страйк. — Я только хочу…
— Да, ты говорил по телефону, — перебила она, — и я хочу сказать кое-что о Кевине Пирбрайте, который звонил мне. Он сказал одну вещь, которая меня чертовски расстроила.
— Что это было?
— Речь шла о моей маме, — сказала Эбигейл, — и о том, как она умерла.
— Как она умерла, если не возражаешь? — спросил Страйк, хотя уже знал.
— Она утонула на пляже Кромер.
У нее была эпилепсия. У нее был приступ. Мы плыли к берегу, гоняясь друг за другом. Я оглянулась, когда было достаточно мелко, и подумала, что я победила, но… она исчезла.
— Мне жаль, — сказал Страйк, — это звучит крайне травмирующе. Сколько тебе было лет?
— Семь. Но этот чертов Кевин по телефону… Он хотел, чтобы я сказала, что мой отец утопил ее.
Эбигейл осушила свой бокал, после чего решительно сказала:
— Это неправда. Мой отец даже не был в воде, когда это случилось, он покупал мороженое.
Он прибежал обратно, когда услышал мой крик. Он и еще один человек вытащили маму на песок. Папа пытался сделать ей искусственное дыхание, но было уже поздно.
— Мне жаль, — снова сказал Страйк.
— Когда Пирбрайт сказал, что папа убил ее… это было похоже на то, что он принимал что-то… Это, пожалуй, единственное хорошее, за что я когда-либо цеплялась, еще до фермы Чепмена, что они любили друг друга, и если у меня этого нет, тогда все это дерьмо, понимаешь?
— Да, — сказал Страйк, которому пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать хорошее в своих воспоминаниях о собственной матери, — Понимаю.
— Пирбрайт продолжал говорить: “Он убил ее, не так ли? Убил, да? А я отвечала: “Нет, блядь, не убил”, и в конце концов сказала ему, чтобы он отвалил, и ушла. Это потрясло меня до глубины души: он нашел меня и позвонил мне на работу, — сказала Эбигейл, слабо удивляясь собственной реакции. — После этого у меня была пара очень плохих дней.
