А в кабинете, где писали отчёты, стояла небольшая железная печка, её Василий подкармливал дровами, труба от той печки торчала через небольшое окошечко наружу.
— Я? Мёрзну? Не жарко, конечно, но всегда же так, нет? — не понял он. — Где вы сегодня были и чем были так заняты, что ничего не слышали?
— Да в больнице я была, где мне ещё быть-то! Знакомилась с местным населением… живым и мёртвым, — фыркнула я. — Вот только недавно пришла.
До меня всё ещё не доходило, кто и куда меня звал, что я не отзывалась.
— Очень хорошо, — он смягчился.
— Тогда рассказывайте о результатах вашего знакомства. Кого видели, что делали.
Он ведь мне начальник, да? В большей степени, чем доктор Зверев? Значит, нужно отчитываться. Я рассказала о Звереве, о Брагине и Василии, и о том, что прямо с ходу приступила к работе.
— Сейчас, я вам точно скажу, у меня ж записано, как вы просили.
Лист бумаги, на который я занесла все сегодняшние случаи, лежал сложенным вчетверо в кармане платья, я достала и разгладила.
Добавила ещё один магический шар — потому что писала мелко, чтоб всё уместить.
— Давайте сюда, сам гляну, — он вытащил лист из моих пальцев и развернул.
Взглянул на мои каракули. Потом на меня. Потом ещё раз на лист. Положил лист на стол, выдохнул.
Я ничего не поняла кроме того, что он, кажется, снова злющий. А он рассмеялся.
— Что смешного вы нашли в этих записях? — всё же спросила я.
— Это гениально. Пишите, Ольга Дмитриевна, никто ничего не поймёт. Включая меня. Всё правильно.
Я не успела расспросить, о чём это всё, когда вошла Надежда, поклонилась Соколовскому и поставила на стол поднос с чаем, нарезанным белым хлебом, малиновым вареньем и мёдом. Он едва успел вытянуть из-под чашек тот самый злополучный лист. Надежда же разлила чай, а чайник поставила на печь, чтобы потом можно было налить снова.
— Благодарю вас, любезная девица, — кивнул ей Соколовский.
— Девицу зовут Надеждой. А это мой начальник, маг для особых поручений при губернаторе, его высокоблагородие господин Соколовский.
Надежда распахнула глаза широко-широко и низко поклонилась. И исчезла — только юбка мелькнула в двери. Соколовский же усмехнулся и протянул мне мой лист.
Я посмотрела… и рассмеялась. Потому что писала я для скорости карандашом и на чистом русском языке. Моём домашнем русском языке. И сокращала слова привычно, и значки некоторые ставила.
Вообще я неплохо научилась писать по-местному, лекции почти всегда писала именно так.
