Где Цинь-Цинь, где плоть его, где его девять хвостов? Где ныне скитается его неуёмный дух? Верни его мне! Ах, ты не можешь вернуть его? А ведь ему ты тоже поклялся!
Темноту прорезает ярчайшая вспышка, я на мгновение слепну, а когда мне удаётся проморгаться и хоть что-то разглядеть, я вижу, как миниатюрная изящно сложенная дева-китаянка хватает Бельского руками, на которых прямо на глазах удлиняются когти, сбрасывает свои шелка, оборачивается тем самым многохвостым зверем и хватает его зубами за горло.
Где-то там, за спиной, снова хлопает дверь.
Снова топот ног, и там уже не одно небольшое существо, но вполне так несколько человек.
— Да вон же они, всё верно! — это Болотников.
Что-то неразборчиво звучит по-китайски, возле меня из теней появляется Соколовский, и они вместе с подоспевшим Болотниковым швыряют какие-то заклятья на демона. С другой стороны из темноты единым мигом появляется длинное чешуйчатое тело с усатой головой, дракон шипит и дышит паром."
"Хвостатая тварь бросает Бельского, и в этот момент я чувствую, что свободна.
Но совершенно без сил, и тварь пользуется этим. Прыжок ко мне — и мы вместе проваливаемся в тени.
Но в последний миг я ощущаю, как мою руку хватает другая рука. Это пожатье мне хорошо знакомо, и мне становится чуточку проще от того, что в следующее действие я проваливаюсь вместе с моим распрекрасным начальником.
Я вываливаюсь в нормальный мир, и первое, что ощущаю — лютый холод.
Ну конечно, в бальном наряде да на улицу зимой — как-то это не очень хорошо.
Но меня не спрашивали.
И место такое… не самое понятное. Я таращу глаза, но вокруг темно, снег по колено, я стою в этом снегу в бальных туфлях, туфли мгновенно промокают, и у меня уже начинают стучать зубы. Меня дёргают за руку, тут же пара серебристых шаров освещает мир вокруг, и я вижу, что вокруг кресты, и деревья, и это какое-то, мать его, кладбище. Меня держит за руку вернувшая себе человеческий облик китаянка. Смотрит, не сводя черных глаз. Она бледная, будто неживая, но рука её теплая.
И это не Фань-Фань, нет, это, видимо, та самая её камеристка, которая появилась не так давно, после Рождества.
Кстати, жертвы-то ещё задолго до Рождества начались.
— Отпусти, — говорю я ей.
— Не могу, — отвечает она мне на почти чистом русском языке, изволите ли?
— Отпустите Ольгу Дмитриевну, — слышится из-за спины.
— Иначе что? — она вновь в шелках, видимо, это у неё по желанию образуется — либо шерсть, либо шёлк.
