– Ниче, ниче! – весело рассмеялся участковый и неопределенно махнул рукой, которая его уже не совсем слушалась. Как он еще тарелку с капустой донес до стола без приключений? – Начальство далеко, бог высоко... Виноват, не совсем тактичная поговорка, а я здесь сам себе хозяин. У меня порядок!
– Так ведь утром люди смотреть будут, а ты – представитель власти.
– Эх, батюшка, – пошатнувшись на стуле, изрек Рогов. – Я ведь тут родился и вырос. Каждая собака меня знает. Трезвый я или пьяный, а я для них, – он ткнул рукой куда-то в печку, – свой в доску.
Народ меня уважает, потому что я справедливый. Где пожурю, а где и прощу. С людьми надо по-людски, они это понимают.
– А один-то ты чего, Афанасий Петрович? Семья была, или один век кукуешь?
– А! – махнул рукой Рогов; плеснув в рот стакан водки, полез негнущимися пальцами в тарелку, сгреб большую щепотку квашеной капусты и отправил в рот, роняя половину на стол. – И семья была, и все было. Бить надо было в свое время, а я городских манер нахватался. Я ж тогда в районе старшим опером был.
Квартира была, кино ходили смотреть..."
"Речь участкового становилась все менее связанной, и наконец он уронил свою плешивую голову на стол и засопел. Отец Василий так и не понял, что же произошло такого в жизни Рогова, что привело его назад в родное село в качестве простого участкового с капитанскими погонами. А мужик был, судя по всему, неплохой. Недаром с первых слов у него с батюшкой наладился разговор «на ты», хотя Рогов был лет на десять старше. Да и что такое десять лет разницы? Сорок и пятьдесят или восемьдесят и девяносто.
Почти ровесники. Это в детстве и юности существенная разница – десять или двадцать, пять или пятнадцать.
Отец Василий вздохнул, поднялся со стула и подошел к заснувшему участковому. Грузен Рогов, ну да ничего. Священник приподнял Афанасия Петровича под мышки, перехватил руку, перекинул через свое плечо и поволок милиционера к кровати. Сбросив покрывало в сторону, уложил грузное тело на кровать, поправил подушку и повернул участкового на правый бок.
На табуретку у изголовья поставил банку с рассолом из-под огурцов. Выйдя под звездное небо, тихо прикрыл за собой дверь. То, что в сибирских селах двери не запирались, он уже понял.
* * *Отец Василий бежал по проселку, наслаждаясь утренней прохладой тайги. От остатков вчерашнего хмеля не осталось и следа. Солнце уже поднималось над сопками, но на проселке, по которому бежал священник в спортивном костюме, было еще по-предутреннему тенисто и сыро.
