А он в это время ушел за ширму. Наверное, искал эту шкатулку с деньгами. Скоро он подошел ко мне, держа в руках шкатулку. Я посмотрел в нее: денег там было не так уж и много, еще лежали серебряные часы и какие-то бумаги. Но племянник был очень радостным. Я спросил, чего он так радуется каким-то бумажкам. А он мне:
«Дурак! Это процентные бумаги на много тыщ. Самые что ни на есть настоящие деньги».
А потом Ефимка взял себе червонец и коробочку из-под часов, а шкатулку со всем содержимым отдал мне в руки, сказав, чтобы я ее надежно спрятал и не трогал ничего.
«А теперь будем заметать следы», — весело добавил он.
Меня его слова испугали, а Ефимка достал из нутряного кармана бутылку с керосином и стал лить его на старушку. Она вдруг открыла глаза. Я обрадовался, что она жива, и сказал ему об этом.
«Ага, — ответил он. — Щас мы это исправим», — и направил струю прямо ей на лицо, усмехаясь и чуть не хохоча.
Я застыл от ужаса и все смотрел на несчастную женщину. Она не могла кричать и даже шевелиться, только прикрыла рукою глаза.
А он опрокинул на столе керосиновую лампу, положил рядом с нею пустую бутылку из-под керосина, зажег спичку и бросил ее, горящую, прямо на старушку…
Калмыков замолчал, шумно сглотнув. Было видно, что ему трудно говорить. Какое-то время он молчал, и следователи не торопили его, вместе с ним снова переживая события той ночи. Было и правда страшно…
— Потом он вытолкал меня из ее покоев, — чуть помолчав, продолжил Калмыков. — Когда уходил сам, то хитро закрыл дверь: прислонил запорный крюк к косяку, медленно начал закрывать, а когда осталась щель примерно в ладонь толщиной, резко прикрыл дверь.
И крюк упал прямо в петлю. Получилось, будто дверь заперта изнутри.
«Теперь никто и не подумает, что у хозяйки был кто-то ночью, — сказал он мне. — А то, что она сгорела, — так это просто несчастный случай: опрокинула на себя незатушенную столовую лампу, когда наливала в нее керосин. Вот и загорелась…»
Ефимка был очень доволен собой и весело смеялся…
Потом, видит Бог, я несколько раз хотел сообщить о случившемся в полицию, но всякий раз меня останавливал страх: ведь я получаюсь соучастником убийства и ограбления.
А я не соучастник. Клянусь всеми святыми, я не знал, что все… так будет…
— Мы вам верим, — неожиданно для Калмыкова, да и для Пескова тоже, произнес вдруг Иван Федорович.
— Правда? — с надеждой посмотрел на Воловцова Калмыков.
— Да, — ответил отставному солдату московский судебный следователь по наиважнейшим делам.
