Плакала, правда, замирала иногда, обожжённая мыслью или воспоминанием, изредка теряла контроль над собой, но домашние заботы помогали взять себя в руки. Каждое утро просыпалась, к зеркалу подходила, и первым делом, как заклинание повторяла: ""У меня всё хорошо. Даже лучше"".
Но окружающие всё равно замечали и всё понимали. И их сочувствие раздражало. Марина просто не знала, как себя вести, встречая сочувственный взгляд, или что отвечать на открытое выражение жалости. Её брали за руку или гладили по плечу, и говорили:
— Всё устроится, Мариш.
— А женщины ещё и добавляли: — Ох, уж эти мужики!..
Иногда у Марины появлялось такое чувство, что она, сама того не ожидая, оказалась членом какой-то секты. Мужененавистниц, например.
— У меня всё в порядке, — говорила Марина начальнице. — Я могу поработать в субботу, Ольга Михайловна.
— А как же дети, Мариш? Ты уверена?..
— Уверена. К тому же, дети с пятницы на субботу всегда у бабушки. А придут, Антон сам Эльку накормит.
— А Нина что? — спрашивали самые близкие, зная, что отношения со свекровью у неё всегда были непростые.
— Злорадствует, наверное.
— На чьей она стороне?
На это Марине отвечать не хотелось, даже самым близким. Рассказывать, как она в первый раз, после ухода Игоря, встретилась с его матерью. И как та смотрела на неё, с мнимым сочувствием, а сама глазами по углам квартиры стреляла, а после заявила, что Марине очень повезло, её сын — человек благородный, всё детям оставил.
— А что ему забирать-то? — удивилась тогда Марина.
— Кровать? Или ковёр со стены, который вы нам презентовали? Ну, так забирайте.
— Добрая ты, да? Широкой души человек. Правильно, ты же пришла к нам в стареньких ботиночках и в курточке на рыбьем меху. Я помню…"
"Нина Владимировна всё это время Эльку раздевала, присев на диван в детской, и говорила, не повышая тона, чтобы внучку не напугать, да и внимание её не привлекать к разговору взрослых. А Марина стояла, к косяку привалившись, руки в карманах халата, и за свекровью наблюдала тяжёлым взглядом.
Очень хотелось, чтобы та ушла, потому что от её несправедливых слов в душе снова всё натянулось, как струна, и чем это закончится — думать не хотелось. Не хватало только разреветься у Нины Владимировны на глазах. Чтобы она потом об этом сыночку рассказала, и приукрасила по привычке. Никакой истерики, чего бы это ни стоило, но выдержать и бывшую уже свекровь из дома выпроводить.
— Худенькая, бледненькая, в чём только душа держалась.
