То пасовала неизвестно из-за чего, а то кидалась едва ли не грудью на амбразуру, и столько решимости в ней в такие моменты Дмитрию виделось, что верил, дай ей волю, она на себя весь груз взвалит и потащит. Ей-богу, потащит. Но всё равно она была домашней, так и хотелось сказать, что девочкой, и это Дмитрий в ней ценил, но и не понимал. В его окружении уже много лет не было таких женщин. Были такие, как Наташка, которая своё будущее очень чётко представляла, и у неё, так же, как и у него, всё расписано и прописано было.
Она на вершину взбиралась, а когда туда лезешь, карабкаешься, всё остальное — дети, дом, семья, невольно вниз скатывается, и удержать не получается, рук не хватает. С Наташкой ему было просто, но оттого, не слишком интересно. Иногда Дмитрию казалось, что их друг с друга рисовали. Он к ней домой приходил и чувствовал, что ему всё знакомо и по его, всё на своих местах, домработница хорошо знает свои обязанности, но на этом всё заканчивается. Невозможно было представить, чтобы у Наташки дома пахло чем-то вкусным, кроме как кофе.
Она даже яичницу не ела, уверенная, что это жутко вредно. В её квартире можно было спокойно сесть на диван, и не бояться при этом раздавить какую-нибудь куклу или придавить лапу плюшевого медведя, и за это получить тычок маленьких ручек в живот. По углам не валялись детские вещи, и постельное бельё на кроватях не было вздыблено из-за попрыгавших на них от переизбытка энергии детей. В общем, ждать было нечего, и переживать не из-за чего, даже поругаться не на что.
И она точно никогда не подойдёт просто для того, чтобы дотронуться до тебя. Просто потому, что захотелось. Наташке, с её красотой и образованием, такие порывы были чужды. А в доме Стеклова, Дмитрий сколько раз наблюдал, как Марина к детям подходит. Просто так, мимо идёт, остановится, поцелует или по волосам потреплет. Дима наблюдал за ней в такие моменты, за её руками, за тем, как улыбается, и иногда ловил себя на мысли — каково это, когда к тебе так прикасаются? Без всякого умысла, без намёка на большее, просто когда к тебе хотят прикоснуться.
И руки у неё тёплые, он это знал. Ладошки узкие и мягкие, скользят легко и, наверное, приятно. А когда она наклоняется, по тёмным кудрям отражённая волна света проходит, и кажется, что волосы тяжёлые и, наверняка, шёлковые на ощупь. Порой Гранович понимал, что мысли уводят его куда-то не туда. Он замирал, забывал, о чём думал до этого, и сидел дурак дураком со своим ""паркером"" в руке.
