Варяги сняли шапки – перед гибелью воли исполина – и в тот же миг с грохотом небесного грома раздался взрыв, осветив пространство слепящей вспышкой, надолго запечатлевшейся в глазах живых.
В тот же час, еще не сморгнув пляшущее перед взором пятно, Космомысл с ватагой взбежал на гору и узрел лишь орла, кружащего над искристой солнечной рябью...
Зимогор лежал под утесом на камнях, омываемых тихим прибоем, волны слегка покачивали его словно в зыбке, и казалось, исполин остался живым, прыгнув с высоты в двести сажен, и теперь, испытав свой рок, познав, что он бессмертен, никуда более не спешил, а распластался на мелководье и смеется, глядя в неохватное небо над Великим океаном.
И лишь приблизившись к нему, Космомысл ощутил дух смерти: богатырь напоминал лопнувший мешок, набитый мелкой костяной крошкой.
Его завернули в парусину и подняли на берег, дабы схоронить в земле: смертных самоубийц не предавали огню, ибо их воля гибла вместе с телом и нечего было отпускать на тот свет, сжигая плоть.
Несмотря на приближающиеся сумерки, варяги начали было копать яму, однако в тот же час прилетел орел и, кружась над головами, заклекотал призывно и сурово. Ватажники остановились, глядя на рассерженную птицу: варяги уже давно не понимали ее языка, а сведущего волхва, умеющего гадать по полету и крику грифона, в ватаге не было, поэтому никто не мог растолковать происходящее и возникло некоторое замешательство.
Сущность бессмертных, если они уставали от вечной жизни и бросались со скал, распадалась на три составляющих: воля уходила в мир мертвых, а вышедший из нее дух, не нужный на том безликом свете, оставался в мире живых, перевоплощаясь в ловчую птицу, плоть же превращалась в ничто, без огня рассыпаясь пеплом. Уветич, будучи смертным, искусил судьбу и сгубил свою волю. Все что осталось от него на том и этом свете – разбитая вдребезги бренная плоть, которую не жаль отдать на поживу могильным червям.
Но этот орел мог быть воплощением его духа: никто из ватажников не сталкивался с самоубийствами и не знал, что остается после них на земле, кроме тела.
– Добро! – крикнул орлу Космомысл. – Теперь нет преград на моем пути и можно не спешить. Я схороню тебя, как морехода!
Грифон вроде бы успокоился, взмыл высоко вверх и стал кружить над вечерним темнеющим океаном.
