— Бро, ты в порядке? — спрашивает Егор, называет незнакомое слово. Видимо фирму, что выпускает средства, которые они заливают в машины.
Платон кивает, дескать, оно.
Сейчас скажет, что мы сосались, и я умру от стыда и ужаса. При этом больше всего на свете я хочу, чтобы он сказал, что мы сосались.
Подошел, обнял, принял удар на себя.
Так получилось, брат, я в нее втрескался, давайте двигаться в новых реалиях.
Представляю себе эту фразу в красках, и внутри такое опасное счастье, что отворачиваюсь, потому что боюсь: не выйдет скрыть.
Вдруг он не такой, как Тимур? Вдруг я ошиблась?
Пульс бахает.
— Да капец. Тросик порвался, а потом как хлынет, — говорит Платон медленно, хрипло. Усмехается. Низкий голос прокатывается по зудящей коже и ранит. — Не помню, как из ямы выскочил. Он какой-то ядреный, думал, глаза вытекут.
— Ты в курсе вообще, что его ни вдыхать нельзя, ни глотать? Ну и в кожу он впитывается моментально.
— Да в курсе. Ощущения теперь, будто полный стакан водки опрокинул. — Смолин прислоняется плечом к косяку.
— Приход один за другим ловлю.
— Э-э-э, черт, может, в больницу?
— Да ничего. Я быстро смыл. Выживу. А ты-то где был?
— На тестах же.
— А-а.
Он прочищает горло и идет в мою сторону. Будто собирается обнять или... ну не знаю, влепить пощечину. Мне по-прежнему хочется, чтобы сказал что-то. Сама не могу решиться, но, если Платон хочет продолжения, открыть правду — дело важное. И если он это сделает, всем станет легче.
Но нет, проходит мимо. Достает из шкафа стакан, наливает из кулера воды.
Осушает в три глотка, наливает еще. Егор подходит ближе, наклоняется и клюет меня в щеку.
— Окей. Ну что, суши волосы и едем? Хочу тебе одно место показать классное.
Платон, ты скажешь что-нибудь или нет? Я этого требую всем существом своим.
Кретин молчит. Ему стремно перед братом? Или просто не видит смысла освещать столь незначительный момент?
— Завтра рано на работу. Я, наверное, домой. У нас завал перед первым дедлайном, — даю ему поддержку.
— Ща погоди, улажу.
Есть связи. — Егор коротко громко свистит. — Эй, Платон, простишь опоздание на пару часов?
— Прощу. — Смолин словно бьет наотмашь.
Я ощущаю обиду и понимаю, что ненавижу его каждой своей клеткой.
— Ты, кстати, почему не с Ритой? Собирался же.
Щеки горят так, что можно омлет пожарить.
Ритой?!
Платон морщится и быстро качает головой, дескать, передумал.
У него еще и подружка есть?!
Повелась, как последняя дура, на образ бывшего, такого же мудака. Стопроцентного.
