— Обычно я рассказываю о таком при первом знакомстве, а тут, мам, что-то не успел.
Осекшись, она закрывает рот рукой. И я жалею, что сорвался.
— Не знала, но догадывалась, — как ни в чем не бывало издевается Москва.
И даже сейчас она мне интересна, даже когда уже стало поздно. Дурной знак.
— Я Элина, работаю в команде Платона Игоревича.
— Людмила Михайловна. Так это вас прислали в помощь? О, поняла, Платон много о вас рассказывал.
Закрываю глаза. Пиз-дец.
— Да неужели? — ахает якобы заинтригованная Элина. Протягивает руку, которую мама охотно пожимает.
— Интересно, что же? Вы меня смутили. Не думала, что Платон Игоревич меня обсуждает. Да еще и с мамой!
Мама пытается присесть и продолжить приятную беседу. Тогда говорю чуть резче:
— Мне нужно работать.
Возникает необъяснимое раздражение, сродни тому, когда я увидел Москву в кладовке.
Собирался сегодня после работы предложить посмотреть пару вариантов машины для нее, съездили бы вместе. Элина просила Егора, но он занят. Я отобрал несколько, они в закладках.
По плану было поболтать, познакомиться ближе.
— Он со мной все обсуждает, — хвастается мама, обернувшись на полпути к выходу. — Вообще, у меня есть теория, почему Платон родился одаренным. Во время беременности я сидела на кое-какой диете. А почему фикус стоит здесь? — вдруг спрашивает она и снова останавливается.
— Это ваш? — подскакивает Элина. — На столе Платона Игоревича он совсем не получал света, я взяла его к себе, ближе к подоконнику.
Мама оценивает количество света, падающего на мой стол, и, видимо, собирается это прокомментировать, но мне все же удается вывести ее из кабинета в коридор.
— Я вырастила фикус для тебя, чтобы ты дышал кислородом и твои глаза отдыхали. А не для непонятной девицы. Платон, я читала статью о том, что происходит с глазами, когда они часами без отдыха...
— Я заберу фикус, хорошо. Пойдем. Расскажи лучше, ты созванивалась с врачом? Тебе поменяли таблетки?
— Дозировку. Ой... — Она испуганно прикрывает рот ладонью: — Я наговорила лишнего? Тебе за меня стыдно?
Раздражение смывает уже настоящим стыдом.
Маме непросто, и она борется. Она молодец.
Что подумает Москва — пофиг. Просто пофиг. Не имеет значения. Она вообще скоро уберется отсюда. Платить больше я не могу при всем желании, денег нет вообще, а на столь жалкие гроши ей физически не выжить.
— Нисколько. Я потому и спросил, что будто нет побочек.
Мама кивает:
— Мне спокойно на них. Легко-легко, хочется общаться, дружить. Наверное, это перебор.
