Беспомощность ледяными щупальцами вдоль позвоночника тут же, вкупе с чувством вины. Я ерошу волосы на затылке и несколько секунд просто стою. Потом разуваюсь и прохожу в комнату. Достаю из пакета продукты, открываю окно на проветривание. Проверяю таблетки, которые пьет мама. В этот раз, надеюсь, не перебрала. В позапрошлом году было жутко, когда будил, а она не просыпалась.
— Слушай, я купил твой любимый ликер. Помянем? У тебя лед есть? — стараюсь говорить весело и громко.
После смерти Федора мать совсем замкнулась, отдалилась от друзей и подруг, уволилась с работы.
Сидит в четырех стенах, смотрит турецкие сериалы и с ума сходит. Но началось все с развода.
Я открываю морозилку и ищу лед. Бокалы споласкиваю, ставлю на стол. Салфетки собираю в мусорный пакет.
Тишину прорезают рыдания-лезвия. Черт, и тишину, и душу.
Ну не могу я. Не могу я, блядь, это бросить! Пробовал. Четыре года дом — научный центр — снова дом. Во сне снилось.
Подхожу к двери, стучусь.
— Мам, ну что мне, уехать? Я уеду сейчас.
— Уезжай! Отцу не забудь передать от меня пламенный привет!
Ослепляет вспышка злости, но гашу. У всех бывают тяжелые времена."
"Когда-то моя мать, Людмила Смолина, была настоящей красавицей из интеллигентной семьи. Выучилась на врача, но работала в министерстве образования — так сложилось. Работа в больнице требовала отдачи и сил, а когда я родился, мама поняла, что не готова подарить детство единственного ребенка няне.
Как ее угораздило выйти замуж за простого автослесаря, который позже создал команду по картингу, что рвала всех и в стране, и за границей, — ума не приложу.
Да, он был другом ее брата, но мало ли с кем дружат братишки?
Впрочем, жили мы всегда на деньги отца и жили небедно. Автослесарь зарабатывал в разы больше, чем платили в министерстве. И рядом с ним моя мама была счастливой, хоть и отрицать это будет до последнего. Когда он ушел — все изменилось.
— Ты ушел? Платон, ты тоже ушел?!
Вопросы полны такого безграничного отчаяния и горя, что краска ударяет в лицо.
— Здесь я. Выходи, посидим.
— Ладно! — Мать открывает дверь, вытирает лицо.
Жалко ее до истеричного вопля, хоть вены себе вырви, если бы помогло. Что мы только ни делали.
— Руки помой, поужинаешь.
— Я не голодный.
— А кому я готовила?
Голода и правда нет — адреналин все еще в венах. Пытаюсь не думать о гонке хотя бы сейчас, но та сама всплывает в памяти секунда за секундой, от старта до финиша.
