Вот тогда Дюжев впервые предложил мне избавиться от горгонидов, оставив себе обскурум и сундуки с драгоценностями.
– Вы не понимаете, капитан, – взволнованно сказал он. – У экипажа от этих нелюдей мурашки по коже. Да еще этот мерзкий запах… Им пропитались все стены корабля!
Из трюма действительно поднимался очень странный запах. Это был сладковатый аромат тропических цветов, сквозь который пробивалась вонь гниющего мяса. Странная и пугающая смесь.
– Я случайно увидел этих гадов, когда они ночью выходили на палубу, – признался Дюжев.
– Они не знали, что я рядом, поэтому сняли свои капюшоны… Это просто ужасно, капитан! У них чешуйчатые руки и ноги, а мерзкие головы не похожи на человеческие. Под их вонючими плащами беспрестанно что-то двигалось и шевелилось… Как будто клубки извивающихся змей перекатываются. Порешить их надо, капитан. Порешить немедля… А не то они всех нас сожрут!
Я едва сумел его успокоить. Но следующей ночью пропал еще один человек. Команда была напугана и возмущена. Утром они едва не избили Дайомедеса, когда он появился на палубе.
Мне кое-как удалось утихомирить разбушевавшихся моряков. Мы снова обшарили все судно, не смогли заглянуть лишь в запертый изнутри трюм.
Ничего не нашли. Никаких следов.
Люди боялись. Отказывались ходить поодиночке. На ночные вахты теперь выходили по двое, а иногда и по трое моряков. Апраксин по-прежнему не покидал своей каюты. Я пытался поговорить с Федором через запертую дверь, но не смог разобрать ни единого слова. Бедняга был совсем плох. Его речь напоминала глухое рычание, переходящее в сухой кашель.
Я снова поговорил о нем с Дайомедесом. Тот изъявил желание взглянуть на капитана, и мы направились к его каюте. Постучав, я попросил, чтобы Федор впустил нас.
– Нет! – раздалось в ответ.
И этот голос совсем не был похож на голос Федора Апраксина, которого я знал много лет. Хриплый, странный, какой-то булькающий. Словно рот у говорившего был забит кашей.
– Убирайтесь, – злобно сказал он нам. – Я никого не хочу видеть.
– Мы лишь хотели узнать о твоем здоровье.
– Мне уже гораздо лучше! – рявкнул Апраксин. – Никогда не чувствовал себя так хорошо…
Но, судя по голосу, ему стало хуже. Люди докладывали мне, что исправно приносят капитану еду, но тарелки, оставленные под его дверью, остаются нетронутыми, будто он вообще ничего не ест либо питается чем-то другим…
– Я предупреждал тебя, Иван, – угрюмо сказал мне Дайомедес. – Это вовсе не лихорадка…
В этот момент дверь с треском распахнулась перед нами.
