— Торвальдсен помолчал. — Я много думал. На нашей планете живет два миллиарда христиан, чуть меньше миллиарда мусульман и примерно пятнадцать миллионов евреев. То, что написано на этих страницах, разозлит их всех."
"— В этом заключается коренной порок любой религии. Она не испытывает уважения к истине, ее заботит не то, что является реальным на самом деле, а лишь то, что она может выдать за реальность.
Торвальдсен усмехнулся.
— Христиане узнают, что их Библия сфальсифицирована от начала до конца. Евреи выяснят, что Ветхий Завет является летописью их предков, которые жили, оказывается, вовсе не в Палестине.
А мусульмане столкнутся с жутким фактом, что их священные земли, самые святые места, когда-то являлись родиной евреев.
— У меня нет на все это времени, Хенрик. Верни мне письма, а потом шеф моей охраны выпроводит тебя из поместья.
— И как ты объяснишь мой отъезд остальным членам ордена?
— Тебя срочно вызвали в Данию по неотложным делам бизнеса. — Херманн огляделся. — Где сын Малоуна?
Торвальдсен пожал плечами.
— Развлекается где-нибудь на территории поместья. Я велел ему держаться подальше от неприятностей.
— Ты бы лучше самому себе это посоветовал. Я знаю о твоих связях с Израилем, и, полагаю, ты уже сообщил своим тамошним друзьям о том, что мы планируем. Но они наверняка знают о том, что мы охотимся за Александрийской библиотекой — так же, как и они сами. Они пытались помешать нам, но пока у них ничего не получалось, а теперь уже слишком поздно.
— Ты возлагаешь слишком большие надежды на своего наемника.
Как бы он не разочаровал тебя.
Херманн не мог проявить неуверенность, которая на самом деле гнездилась в его душе, поэтому он бесстрастным тоном заявил:
— Этого не случится никогда.
Малоун встал из-за стола и достал из рюкзака пистолет.
— А я все думала, долго ты еще будешь здесь торчать? — язвительно сказала Пэм.
— Достаточно долго для того, чтобы понять, что наш друг не вернется.
Закинув рюкзак на спину, он открыл дверь. Снаружи не доносилось ни шума, ни голосов, ни шагов, ни звуков флейты.
Лишь мрачная, торжественная тишина.
Прозвенел колокол, отбив три часа пополудни.
Они шли мимо разношерстных домов, которые цветом и корявостью напоминали мертвые листья, мимо торжественно возвышающейся башни с выпуклой крышей цвета высохшей замазки. Неровность улицы говорила о ее возрасте. Единственным признаком того, что здесь хоть кто-то живет, была одежда — нижнее белье, чулки, штаны, вывешенные для просушки на балконах.
