Чтобы когда-нибудь, может не скоро, я своим трудом заслужила, чтобы стать действительно кем-то.
И я совершенно потеряла из виду тот момент, когда Олав снова стал на меня смотреть. По-другому. Не так, как раньше. Теперь это был осторожный взгляд, взгляд-узнавание, взгляд-возвращение. Взгляд, на который я снова боялась отвечать — но теперь по другой причине. Потому что я боялась, что мне все только кажется. И как только я обернусь, снова увижу того холодного и отстраненного Олава, которого я так сильно ранила своим по-детски жестоким пренебрежением.
Но я снова всей кожей чувствовала его взгляд. И расцветала под ним, как цветок в лучах солнца.
А потом был ужасно дождливый день, когда казалось, что-то наверху испортилось и весь годовой запас воды решил обрушиться нам на головы одномоментно.
Мы большой компанией отправлялись из Академии пурпурной розы на пепелище одного из замков роз, чтобы отпраздновать победу моей сестры и ее избранника в Турнире семи замков. Я была рада и горда за нее. Но тоска под сердцем, раз поселившись, больше не желала оттуда уходить.
И никакой радостью я не могла заглушить ее. Никто и ничто не могли заполнить эту пустоту.
Пепелище Замка золотой розы было очень грустным зрелищем. Замок показался мне таким же несчастным, как я сама. Я шла по руинам и думала о том, как прекрасно, должно быть, было это место когда-то. Как жаль, что волшебство ушло. И как будет здорово, если у моей сестры получится его возродить.
И так случилось, что я не заметила яму под ногами. Лодыжку обожгло болью.
Я охнула, на глаза выступили слезы. Почти упала прямо в пепел, но сильные руки подхватили. Олав снова был рядом — незаметно оказался рядом, когда нужен. Так, как было всегда.
— Почему ты вечно не смотришь по сторонам?! Только куда-то… за горизонт. Не замечаешь ничего у себя под носом!
Я опешила. Сейчас, под ледяным ливнем, под пронизывающим ветром, я вдруг почувствовала себя в абсолютной безопасности. Потому что меня обнимали его руки. Притихла, совершенно сбитая с толку, и просто прижалась к его груди, где так громко и гулко, что даже я слышала, билось сердце.
Он спросил снова, намного спокойнее:
— Прости, что накричал. Болит?
Дождь все лил, заливал мне лицо, мочил волосы, смывал слезы боли, что выступили на глазах, — я ничего не замечала. Кроме оглушительно приятного ощущения близости.
И теперь уже я не могла найти слов в его присутствии. Поэтому просто покачала головой.
А он не отпускал меня и продолжал держать на руках.
