Он тащил несколько вагонов."
"Шпеер прибавил ходу. У него имелись все шансы перебежать через рельсы перед носом состава и попробовать скрыться в лабиринтах привокзальных складов и мастерских.
– Эй, Шпеер! – прозвучал окрик, исполненный иронии.
В последний момент, прежде чем перебежать полотно, подпольщик обернулся и застыл. В окне второго этажа сияла издевательская улыбка гестаповского офицера. Тот держал за шиворот трехлетнего сынишку Шпеера и готов был выбросить его из окна. Мальчонка сучил голыми ножками.
Офицер смеялся, делал вид, что уже выпускает ребенка. Из дома доносился истошный крик супруги. Офицер поднял вторую руку, поманил Шпеера пальцем.
Потрясенный подпольщик не мог пошевелиться и, кажется, только сейчас начал понимать, что натворил своей подрывной деятельностью. Он вышел из оцепенения, сник, повернул голову, с тоской посмотрел на маневровый паровоз, подходящий к нему, потом опять на окно. Картина там не менялась. Гестаповец делал приглашающие жесты.
У Шпеера опустились руки, поникла голова.
Когда до паровоза осталось несколько метров, он закрыл глаза и перешагнул через рельс. Его мгновенно затянуло под днище, раздавило, переломало все кости. Ругался машинист в кабине, попытался экстренно затормозить. Сморщился офицер в окне, швырнул ребенка в комнату.
За Коффманом никто не следил. У сотрудников отдела наружного наблюдения имелись дела поважнее.
Беккер не появлялся на службе. О том, что он и не мог этого сделать, знал лишь один человек.
На город опустилась очередная кошмарная ночь.
Гестапо хватало всех, кто имел или мог иметь отношение к ранее ликвидированным подпольщикам, вплоть до членов их семей.
Вечером после службы Алексей заглянул в «Мюнхенский дворик». Пауль Херман работал. Он был, по-видимому, последним подпольщиком, кого не тронула карательная машина. За внешней невозмутимостью скрывалась подавленность. Парень украдкой косил по сторонам, пару раз допустил оплошность, наливая пиво.
Алексей постоял в дверях, вернулся на улицу, отправился в обход здания.
Пауль возник через несколько минут. Он озирался по сторонам, неровно дышал.
– Зигмунд погиб, – сказал Уваров.
«Грешно так думать, но, может, оно и к лучшему, – размышлял он. – Забери его гестапо живым, в конечном итоге он все равно был бы убит, но перед этим выдал бы бармена и меня. К сожалению, Шпеер видел мое лицо в подземелье оружейного завода».
– Я знаю, Мартин, – отозвался Пауль. – Был в его районе, там повсюду шпики. Люди шепчутся.
