Скажи, что тебе хорошо!
Взрослый маленький, сомневающийся в том, что достоин любви, мальчик… Почему-то в самый прекрасный, самый сладостный момент ее жизни в глазах закипели слезы.
– Лучше, чем когда-либо.
– О, господи… – прохрипел Семен, срываясь в какой-то совершенно бешеный темп.
Глава 23
Семен знал, что это будет хорошо. Потому что это было хорошо даже тогда, пятнадцать лет назад, на неудобном, усыпанном мокрым песком пляжном лежаке, когда, кажется, ничего тому не способствовало, а лишь, наоборот, мешало. И Дунина неопытность, и страх причинить ей боль, и невозможность прекратить, наконец, до нее дорвавшись.
Да и этот песок, чтоб его, который царапал разгоряченную происходящим кожу, лип к воспаленным губам, неловким, будто вдруг одеревеневшим рукам, подушечкам трясущихся от накатывающих эмоций пальцев… Он ведь тоже мешал, да. Но зато еще долго потом, скрипя на зубах, оставался единственным наглядным доказательством того, что их близость с Дуней ему не привиделась.
Так вот, Семен знал, что с ней ему будет хорошо.
Но не предполагал, насколько. Это было даже смешно. С его опытом, который, чего уж греха таить, был далеко не маленьким, не знать… Не догадываться даже, как это может быть с женщиной, которую всем сердцем любишь. Которую однажды и навсегда обозначил, как свою. Ту самую.
И нет. Он ни в коем случае не сравнивал произошедшее с Дуней с тем, что у него было до нее. Как можно сопоставлять десятибалльный шторм с летним грибным дождем? Он просто… удивлялся. Тому, каким наивным был, полагая, что в этом вопросе его ничем уже не удивить.
Ошибся. Дуня просто вышибла из него дух. Ничего, абсолютно ничего для этого не сделав. Лишь не таясь глядя, почти как тогда, блестящими леденцовыми глазами в его глаза. Одно непонятно – если в первый раз они блестели от боли, то почему сейчас? Может быть, у нее, как и у него самого, душа болела? От осознания, сколько времени было упущено? У них уже могли быть взрослые дети. Сын. Или дочь. А может, и оба сразу. И дом, который сейчас был лишь на бумаге… Вполне возможно, уже давно был бы возведен и обжит.
Осознавать это было мучительно больно. Поэтому Семен гнал от себя ненужные мысли и стоял на том, что точно так же все могло сложиться и по-другому. Они могли расстаться, по молодости и глупости не справившись с выпавшими на их долю испытаниями, могли стать вообще другими… И, может, эти пятнадцать лет порознь – совсем не напрасны. Почему-то всегда упущенное время люди представляют все увеличивающейся пропастью.
