Хотя я, откровенно говоря, не возьму в толк, каким образом могут представлять угрозу для августейшей фамилии старые чертежи… Притом чертежи мест, которые с тех пор изменялись неоднократно, и новые здания возводились при Павле и Александре, и парки меняли облик… Хочешь, изложу скороспелую догадку? При матушке Екатерине в тех местах был зарыт клад, о чем Навроцкий-старший не подозревал, но в его бумагах есть понятные для посвященного указания…
– Клад в Сарском Селе?!
– Я же говорю, что это не более чем поэтическая фантазия, – сказал Пушкин.
– Ничего другого не приходит пока что в голову. Но я проверю этого немца самым тщательным образом. Лучше поднять тревогу по пустяку, чем пропустить нечто важное. – Он продолжал деловито: – Дом Никишина та печка, от коей следует танцевать согласно мужицкой поговорке, а потому…
Он замолчал, и Вяземский глянул на него чуть ли не с испугом: Пушкин побледнел, как смерть, замер, глядя куда-то вдаль.
У него был вид человека, узревшего нечто жуткое.
– Что случилось?
– Ты не поверишь… – сказал Пушкин, все еще глядя в ту сторону. – На Невский только что свернула коляска, и там сидела она…
– Кто?
– Катарина де Белотти… Та, кто так себя именовала.
Волосы у нее сейчас, правда, другие, не золотистые, а скорее каштановые, но посадка головы, осанка, фигура… Это она!
– И где же эта коляска? – спросил Вяземский тоном, который Пушкину чрезвычайно не понравился по причине его несомненного легкомыслия.
– Уже далеко. Вон, видишь…
– Коляска, и в самом деле, имеет честь ехать по Невскому, с каждым мигом удаляясь от нас… – сказал Вяземский.
– Что до прочего – тебе наверняка показалось. Что ей делать в Петербурге? Ежели намерена тебе отомстить за нанесенный тобою урон, то вряд ли для этого она избрала бы обходной путь – беспечные променады по Невскому. Показалось тебе, душа моя…
– Возможно, – сказал Пушкин с сомнением.
