Имел случай своими глазами убедиться, что это колечко весьма своеобразным способом действует на статуи, которым вдруг пришла блажь ожить и гоняться за честными людьми… – Он усмехнулся, видя исказившееся лицо кукольника. – Я понял… О перстне я знаю далеко не все… Ну что же, следовало предполагать. Вы знаете лучше – ведь, подозреваю, колечко это с вашим старинным родом как-то связано…
Молчание итальянца было красноречивее любых слов, как и выражение его лица.
– Не поделитесь ли секретами? – спросил Пушкин.
Руджиери вдруг выпрямился и горделиво сложил руки на груди:
– Можете меня бить, пытать, даже убить, но ничего не дождетесь.
Вот вам мое последнее слово: либо бы бросаете свои глупости касаемо службы и долга и берете меня в долю, чтобы мы все вместе занялись серьезными делами, либо не добьетесь от меня более ни словечка…
– А ежели ухо дверью прищемить? – деловито спросил барон. – А то и не ухо, а еще чего-нибудь?
– Не посмеете, – отрезал итальянец. – Тут вам не подземелья инквизиции и не глухая чащоба, а немаленький город, где есть законы и полиция.
Кричать буду так…
– Хватит, – сказал Пушкин, уже принявший решение. – Никто вас пытать не собирается, вздорный вы человечишка. Более того, вы нам совершенно не нужны. Бумаги у нас. Как бы нам ни хотелось поставить вас перед судом за ваши милые шалости в России и Пруссии, я понимаю, что уличить вас невозможно… А потому проваливайте к чертовой матери и никогда больше не попадайтесь нам на глаза. Ну, что стоите? Убирайтесь!
Кукольник не двинулся с места.
Потеряв гордый вид, умоляюще протянул:
– Синьоры, одумайтесь! У вас в руках нечто, дающее колоссальные возможности и немаленькую власть…
– Пошел вон! – рявкнул барон.
– Я никуда не уйду, пока есть надежда вас образумить…
Барон, надвигаясь на него, зловеще вопросил:
– А с лестницы ты не летал, птичка божья?
– Барон! – удержал его Пушкин. – Не пачкайте рук об этого субъекта. Для этого есть…
Послышался осторожный стук в дверь, напоминавший скорее царапанье.
Глава шестая
Лицом к лицу
Появившийся на пороге Луиджи вновь пребывал в том же состоянии легкой оторопелости. Правда, на сей раз он был уже в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, причесался и как нельзя более походил на исправного слугу.
– Синьор, – сказал он, глядя на Пушкина. – Вам велено передать…
И протянул синий конверт, запечатанный сургучной печатью с изображением незнакомого герба.
– От кого это? – спросил Пушкин, вертя письмо в руках.
