Антон Федосеев получил еще одну пулю в грудь, а командир дымившегося «Бюссинга» был ранен в ногу. Вскрикивая от боли и злости, он всаживал в русского сержанта пулю за пулей.
Молодой наконец перезарядил свой «МП» и тоже открыл огонь в мертвого русского.
– Угомонись, – крикнул фельдфебель. – Русский уже на том свете.
Автоматчик подошел к убитому русскому сержанту. Хотел пошарить в карманах, но его окликнули:
– Иди сюда!
Механик-водитель лихорадочно возился с двигателем. Огонь что-то повредил в нем. Крупнокалиберный пулемет тоже вышел из строя.
Остался кормовой «МГ 34».
Русские пошли на прорыв. Фельдфебель, не обращая внимания на раны, торопил механика:
– Быстрее… что там стряслось?
– Перебит тормозной шланг…
– Мы не собираемся тормозить!
– Панель управления повреждена осколками… обгорело левое колесо.
– Так смените его.
– Заклинило ось.
Механик-водитель словно дразнил фельдфебеля, находя все новые повреждения. Русские прорывались на километр выше по склону, их прикрывал лес.
Отсюда пулеметная пальба была малоэффективна, мешали деревья. Надо было продвинуться еще метров на пятьсот.
– В тебя что, снаряд угодил? Какие-то осколки и горючка, которую уже погасили. Пять минут – и машина должна быть на ходу.
Но рота лейтенанта Краева уже прорывала кольцо. То в одном, то в другом месте вспыхивали короткие схватки. На снегу оставались лежать погибшие.
Отделение во главе с сержантом Веселковым прикрывало отход. Двое тяжелораненых, добровольно оставшиеся в прикрытии, тоже лежали в редкой цепи и стреляли из винтовок.
Боец с оторванной ступней позвал Веселкова.
– Сержант, вот мои документы. Уводи своих, пока все не погибли. Лейтенант кольцо уже прорвал. Пора и вам отходить.
На снегу лежали трое убитых бойцов из прикрытия, но оба тяжелораненые вели огонь, словно заговоренные. Пули пока щадили их.
– Ну что, не страшно умирать? – крикнул соседу боец с оторванной ступней.
– Очень весело, – огрызнулся его сосед, тоже раненный в ноги, и, приложившись, выстрелил в приближавшегося автоматчика.
– Эх черт, мимо.
Он передернул затвор. Двое автоматчиков, вырвавшихся вперед, поняли, что имеют дело с ранеными, и посчитали излишним остерегаться. Почти не прячась, они приблизились метров на сто и открыли огонь.
Бойца с оторванной ступней звали Степан. Ему было тридцать два года, а в селе под Саратовом осталась семья: мать, жена, трое детей. Он старался не думать о них. Жалость, тоска мешали целиться.
