И это просто замечательно, пломбы-то у меня из импортного материала, не чета здешним.
Зина возилась на кухне, когда я вошел в квартиру. Чем-то там гремела, потом что-то уронила и тихо, но явственно выматерилась, да так, что у меня невольно разъехались губы в улыбке. Ну чисто грузчик матерится, ей-ей! Нет, никогда не на людях, но завернуть может так, что и у грузчика уши в трубочку свернутся. Все-таки войну прошла в полевом госпитале, а там… там не ругались матом, там на нем разговаривали.
Ну да, ей почти пятьдесят лет, как и мне.
Только с ней странное дело – после ранения, которое лишило ее возможности рожать, Зина будто законсервировалась, остановилась на возрасте тридцати пяти лет. Ну еще и ее упорные, истовые занятия физкультурой – она минимум по часу каждый день занимается с гантелями и эспандером. Фигура спортсменки, стройные ноги и высокая грудь. Ну а лицо… для лица есть средства ухода, и народные, и зарубежные. Дорогие, правда, но она ведь известный психиатр, преподает в медицинском институте – уж она-то может достать вещи по блату, со спецскладов.
На этих складах есть все, о чем мечтает советский человек. Вот только заведующие этими складами не очень-то желают допускать туда всех советских людей. «Все животные равны, но некоторые – равнее!» – вспомнился Оруэлл, «Скотный двор».
– Ай! – Зина вскрикнула, когда я легонько хлопнул ее по заднице. – Да черт подери! Ну как ты меня всегда пугаешь! Пошуметь не мог, что ли?! Вечно подкрадываешься, как тигр к добыче! Интересно, как так у тебя получается – при твоем-то росте и весе!
– И не такой уж у меня и огромный вес! – слегка, почти натурально оскорбился я.
– Всего сто десять килограммов! Жира-то мало! На мой рост получается совсем ничего! А было бы лучше, если бы я был каким-нибудь дрищом?! Представь – лежу на тебе, тощий, как змея, и так извиваюсь, извиваюсь… фу!
Зина задумалась, вытирая руки фартуком, потом мечтательно, нараспев протянула:
– Зама-анчиво… Говоришь, извиваешься так… извиваешься? В этом что-то есть! А кое-кто ка-ак… придавит – только охнешь, ни вздохнуть, ни… м-да.
Мы хихикнули, и я с наслаждением опустился на стул за кухонным столом. Кухня была большой, можно даже сказать огромной – по меркам этого времени, когда в типовой кухне пятиэтажки хозяйка, становясь посередине кухни, доставала руками и до раковины, и до плиты, и до посудного шкафа.
Я когда-то читал, что проекты этих пятиэтажек были некогда конфискованы у немцев – после окончания войны.
