Например, дом. Или хотя бы казарму. Хорошая у них была казарма в тридцать восьмом. Теплая, можно сказать, уютная. И сам работал, и бойцов гонял, но устроили куколку. Со всего полка приходили посмотреть. И начальство из дивизии любовалось, и всех проверяющих обязательно в казарму Малышева водили. Ребята из других рот обижались, говорили, что из-за его, Малышева, выпендрежа все остальные страдают. Ведь не скажешь, что невозможно. Вон, Малышев-то смог!
Потом границу перешли, и пришлось селиться в старой польской казарме, а на их языке, между прочим, казарма – кошара.
По-нашему – загон для овец. Снова пришлось самому работать и личный состав напрягать… И все – зря.
И все исчезло в один день. Да что там – в день. В одночасье исчезло. В минуты. Малышев только и запомнил виноватое лицо дневального, потом свист, удар, темнота… А дальше была война.
Как сказал давно, еще когда Малышев срочную служил, старшина роты, армия – штука хорошая. И люди нормальные, и паек, опять же форма… то-се, девки на запах ремней идут, как завороженные.
Если бы еще воевать было не нужно.
Не нужно было бы воевать…
Малышев открыл глаза.
Хорошо пахло на острове. Вкусно. Какие-то цветы, от моря тянуло свежестью. Даже запах гниющих водорослей не мешал, не портил общего впечатления, а наоборот – подчеркивал. Как в духах эта фигня из желудка у китов. Малышев даже когда-то помнил название, но забыл. Недопереваренная пища, что ли. Гадость, но делает запах духов устойчивым и долговременным, как ДОТ."
"Костер погас, кто где лежит – не разглядеть.
Если всматриваться очень сильно, то перед глазами начинают плыть разноцветные пятна.
Малышев сел.
– Не спится? – тихо спросил из темноты Никита.
– Какой там…
Малышев встал, закинул на плечо «ППШ» и осторожно, чтобы не наступить на кого-нибудь ненароком, отошел от стоянки. Достал из кармана папиросы, закурил.
Рядом с ним скрипнул песок.
– Закуришь? – спросил Малышев.
– Нет, не хочу, – Никита присел несколько раз, разминаясь. – Завтра – последний день курорта.
– Что? – не понял Малышев.
– Орлов сказал – три дня отдыха. Завтра – третий. А потом – та самая операция…
Малышев оторвал зубами кончик папиросы, выплюнул.
– Как думаешь, – после паузы спросил он, – что будет?
– А черт его знает, – ответил Никита. – И Орлов, естественно, тоже. Он точно знает. Только не скажет. Или скажет, но не все…
– Напрасно ты так о товарище старшем лейтенанте, Никита, – Малышев затянулся, огонек осветил лицо стоявшего рядом лейтенанта. – Хороший он человек.
