Ремень был почти такой же, как те, что Севка видел у офицеров в армии, когда служил срочную, – широкий, с простой пряжкой на два зубца.
Севка повесил ремень с кобурой на шею, замешкался на пару секунд, глубоко вздохнул, чтобы перебороть тошноту, и расстегнул пуговицу на кармане гимнастерки. В левом кармане обнаружил документы, командирскую книжку и партбилет.
Фотографии были так себе, и если не присматриваться, то Севка вполне мог сойти за Тимофея Артемьевича Зеленых тысяча девятьсот семнадцатого года рождения, младшего политрука.
Младшего политрука, а не лейтенанта, между прочим.
Здорово бы выглядел Севка, сгоряча представившись лейтенантом! Расстреляли бы с ходу, даже чокнутым прикинуться бы не успел.
В правом кармане гимнастерки младшего политрука было несколько купюр – пять по три рубля и две – три червонца. Севка слегка ошарашенно покрутил в руках громадные купюры, прикидывая, а настоящие ли это деньги. Нет, выглядели они вполне серьезно, но номинал в три червонца… Севка о таком никогда не слышал.
Но деньги не помешают.
Возникла мысль обыскать еще и водителя, но, взглянув на залитое кровью тело, Севка эту мысль решительно отогнал. Подпоясался ремнем, перекинул через плечо портупею, застегнул. Передвинул кобуру назад. Повесил полевую сумку через правое плечо. Гимнастерка сбилась, Севка, сунув большие пальцы рук под ремень, сдвинул складки за спину. Комок ткани был похож на кринолин в дамском платье, но разбираться в таких мелочах Севка не собирался.
Так, одежда и обувь плюс оружие – все это хорошо. Даже немного денег… знать бы еще цены, но ладно, с этим можно и потерпеть. Как-то выяснится. Узнать бы дату… А вдруг сейчас не сорок первый, а сорок второй? И там, на востоке, не Москва, а какой-нибудь Кавказ? Или здесь Крым, в Крыму ведь тоже воевали, оборона Севастополя и все такое… Севка бывал в Севастополе, посещал диораму и даже запомнил дату освобождения города – девятое мая тысяча девятьсот сорок четвертого.
Но сейчас вроде не сорок четвертый. Он точно помнил, что в сорок четвертом уже были погоны. И в кино…
Севка выругался.
К чертовой матери все кино на свете. Молчать и молчать. Прав был учитель математики, который говорил балбесам-старшеклассникам, что молчание делает человека умнее в глазах окружающих.
А кино…
И, как нарочно, перед глазами всплыло – немецкий офицер идет вдоль строя советских военнопленных, похлопывая стеком по голенищу.
