Бергеры истребляют гусей и уток десятками тысяч, но на следующий год пернатые странники вновь затмевают солнце, а горцы палят по ним из своих чудовищных «утятниц».
– Бедные, бедные гуси, – закатил глаза Альберт, —
Трепещущие крылья рассекалиПредзимний, напоенный плачем ветер,Рыдали птицы об умершем лете,И плакал вечер с исчезавшей стаей... С исчезавшей? Или с обреченной? Не помнишь?
– К счастью для меня, нет, – огрызнулся Жермон, – чего и тебе желаю. Дурацкие стихи!
Правильно он пририсовал к портрету Дидериха ослиные уши, впрочем, они больше походили на заячьи.
Художником юный Жермон был неважным, но утонченный мэтр Капотта чуть не лопнул от ярости. При воспоминании о любимом учителе генерал от инфантерии блаженно улыбнулся и немедленно заработал чувствительный тычок в бок.
– Смеешься? – строго спросил Альберт. – Я тоже хочу.
– Ну так смейся, – Жермон поправил шпагу, – благо, есть над чем.
– Ты про «Прерванный полет»? И чего только менторы в этих стишатах находят? Гуси летят, по ним стреляют, такова жизнь.
Надо же агмам зимой что-то кушать.
– И не только зимой, – перед глазами зазеленело рассветное небо и распустил паруса золотой кораблик. – Пока бергеры не пересолят всех гусей, они не уймутся.
– Ну, нет, – замотал головой Альберт, – тут я с ними не согласен. Копченые вкуснее. А ты что скажешь, коптить или засаливать?
– Коптить, – постановил Ариго. – Ты часом не знаешь, твой поэтический земляк дичь ел?
– Дидерих? Ел, наверное. Вот плакал он при этом или нет, не знаю.
– Если с луком, то, может, и плакал.
– Конечно, с луком. А еще он пил вино, бегал за девицами и хотел дворянство...
И получил бы, если б не родной отец. Гостивший у зятя граф Дорак приголубил хорошенькую горничную, десять месяцев спустя осчастливившую мир великим Вальтером. Дорак бастарда признал, дал ему образование и состояние, но наотрез отказался ходатайствовать о возведении молодого поэта в дворянское достоинство. Папенька полагал, что титул способствует написанию скучных од, а не занимательных драм, и был прав.
Дидерих накатал множество трагедий, и чуть ли не в каждой имелись жестокосердный отец, соблазненная дева и благородный подкидыш...
– Вообще-то я его всегда терпеть не мог, – задумчиво произнес Жермон.
– Лук? – удивился братец Людвига. – В таком случае ты прекрасно скрывал свои чувства.
– Дидериха, – шепнул Ариго, – и чем больше ко мне с его виршами приставали, тем больше я его ненавидел.
– А мне как-то все равно, – хмыкнул Альберт. – Дидерих и Дидерих.
