Потом не отмоешься."
"Здоровяк выпрямился и с удивлением посмотрел на сопровождаемого.
– Вот гад, попал в самый копчик. Ты чего ж это, придурок? Неужели мало получил? – почти добродушно обратился он к Варягу, потирая зад.
Он протянул свою ручищу и, схватив арестованного за воротник дубленки, вздернул его кверху Потом подумал и бить не стал, лишь слегка, скорее так, для профилактики, ткнул один раз кулаком в лицо.
– Будешь дурить – все зубы повыбиваю, понял?
В это время красногубый, видимо, старший по званию, недовольно прошипел, обращаясь к здоровяку:
– Ладно, хватит с ним нянькаться.
А будет еще дергаться, я его пристрелю.
«Как же, – ликуя, думал Варяг, – пристрелишь… Здесь ты меня, сука ментовская, в аэропорту, никак не пристрелишь. А там поглядим…» Он чувствовал солоноватый привкус крови во рту, ужасно болели голова, спина, но особенно болело ребро, по которому старательно несколько раз врезал красногубый. Не сломал бы. Но все же настроение У Варяга значительно улучшилось, а когда, оказавшись на свежем воздухе, он увидел во дворе одинокий милицейский «мерседес» с затененными стеклами, то с трудом сдержал торжествующую улыбку.
– Что, Серега, жена уж небось селедку «под шубой» приготовила? – спросил старшой у водителя, усаживаясь на переднее сиденье.
– Так точно, товарищ капитан, – отвечал водитель, светловолосый голубоглазый парень лет двадцати пяти. Он с опаской поглядывал в зеркало заднего обзора, туда, где сидел бок о бок со здоровяком Варяг.
Капитан, несмотря на разбитый нос, явно уже был в хорошем настроении. Он посмотрел на часы:
– До Нового года осталось семь часов, – сказал он и, обернувшись, подмигнул заплывшим глазом напарнику: – Успеем?
– Успеем, – прогудел в ответ тот, покосившись на Варяга. – Чего же не успеть-то?..
Он занял своей тушей практически все заднее сиденье, и Варяг оказался прижатым к двери, которая, как он успел заметить, была заблокирована.
– Давай, Серега, трогай, – приказал капитан и, взяв микрофон рации, сообщил: – «Рубин», говорит тридцать восьмой.
Мы выехали.
«Мерседес», взвихрив снег, лихо развернулся и через распахнутые металлические ворота выехал со двора. Вместо того чтобы свернуть на Ленинградке в сторону Москвы, машина повернула направо на Тверь и, пролетев десятка два-три километров, свернула в сторону, на пустынную второстепенную дорогу. За темным окном проносились черные тени деревьев.
