"
"Интуитивно, не осознанно, без тактических и стратегических планов она нашла правильный стиль поведения. Помогли природные чувство юмора и артистичность, способность перебороть страхи, насмеявшись над ними.
Носилась по горнице: от кути в сени, где стыл жидкий по военному времени студень. Туда-сюда. От Илюши в люльке до печи, в которой томилась картошка. Митяй сидел за столом, что-то чиркал на огрызке бумажки, пытался рисовать. У него не получалось, хмурился. Он работал сегодня часов десять. По сравнению с эпилепсией утерянная свобода художественного творчества может стать для него бо́льшим горем и разочарованием.
Но сначала давайте приструним эпилепсию.
– Муж! Митяй! – в пробежке позвала Настя.
– Что? – поднял голову, брови к переносице сбежались. – Воды принести?
– Нет, милый! – застыла перед ним Настя. – Только хотела спросить, не ритмично ли я сную? Туда-сюда, туда-сюда, – Настя вправо-влево как марионетка подергала головой. – Вдруг у тебя припадок случится? И ты…
Она скривила шею, вывернула к потолку голову, закатила глаза.
Рот открылся, губы поехали вниз, руки и ноги задрыгались.
Митяй изумленно смотрел на жену, карикатурно изображающую припадок.
Застыла, скосила на него глаза:
– Ты не собираешься выдать нечто подобное?
– Издеваешься? – задохнулся Митяй. – Над больным человеком…
Он впервые назвал себя больным, и Настя не растрогалась, не дала слабинки.
Перестала дрожать и вернула лицу нормальное выражение:
– Да-а ла-адно! – простецки затянула. – Больно-о-ой нашелсси! Как на вечерках с каждой бабой-девкой и неизвестно кем отплясывать, так он здоровый!
– Ты ревнуешь? – рассмеялся Митяй.
– Вот еще! – изящным жестом играющих пальцев Настя стряхнула со лба несуществующую прядь. – Я? Помилуйте! Женщина, у которой не переворачиваются блины, права ревновать не имеет.
Марфа как-то, возвращаясь домой с фермы, чтобы несколько часиков передохнуть – отел начался, распахнув калитку, застыла при виде картины.
Митяй выскакивает из дома, за ним Настя с полотенцем в руках.
Оба в чунях – коротких валенках-катанках, но по верху сын и невестка раздетые: она в легкой юбочке и кофточке, он в своем летне-армейском. Застудятся, на дворе мороз.
Настя догоняла и лупила полотенцем Митяя, он свалился в сугроб, заграбастал жену. Кувыркаются, хохочут…
– Варнаки! – нависла над ними Марфа.
– А-а-а! – хохотала Настя. – Ироды!
– Переселенцы! – вопил Митяй.
Марфа растерялась. Почему обзываются? Но рассуждать недосуг – дети раздевши, а мороз ядреный.
