Я вижу, что пытается, но ничего кроме жуткого хрипа из его рта не вырывается. Но уже хоть что-то! Вдали слышна сирена. Скорее!
Вижу, что парень опять силится что-то сказать. Наклоняюсь к нему ближе. И чуть не вскрикиваю от неожиданности. Его рука, которая поначалу мне показалась совершенно мертвой, внезапно тянется ко мне и окровавленные пальцы охватывают мою кисть. Это усилие забирает у мужика последние силы. Глаза закатываются, рука слабеет и падает обратно на асфальт, и только после этого я понимаю, что хватал он меня не просто так — у меня в ладони оказывается небольшой ключ.
Просто ключ. Ни тебе бирки с цифрами, ни тем более брелочка с вложенными в него инструкциями. Смотрю на него, ощущая себя Буратино… Крекс, пекс, фекс…
И что мне теперь с этим делать?
А тем временем вокруг начинается суета. Спасатели с пилами и здоровенными кусачками. Врачи с капельницей и носилками. Господа полиционеры с вопросами и протоколами. Водитель Порша каким-то чудом переживает не только аварию, но и операцию по собственному спасению.
Судя по тому, как торопятся и суетятся медики, в скорую его загружают не в виде трупа. Иду к своей замершей рядом машине, но так до нее и не добираюсь, надолго влипая в объяснения. Ведь это именно я звонила в службу спасения! И это мой бампер изувечил тот самый джип, который теперь преспокойненько удалился с места происшествия! В отличие от меня, дуры любопытной! Вот ведь…
* * *Надо работать. Повторяю это себе как мантру уже второй час.
Еще вчера решила: сегодня, прямо с утра сажусь и начинаю писать. Начинаю писа-а-ать! Начина-а-аю…
Как же не хочется!
Надо бы взять себя за шкирку, но голова забита чем угодно, только не мыслями о работе. А как писать, если думаешь совершенно о другом? В итоге начатый было текст так и не продвигается ни на строчку. А я все не могу избавиться от видения — серые, словно промытые изнутри яростью глаза на окровавленном лице. И звук — хрип, который вырывается из его горла.
По ощущениям — предсмертный…
Хотя полицейские, которые не слезают с меня второй день, все стараясь выпытать у меня еще какие-то им одним ведомые подробности, уверяют, что мужик тот пока что жив. Правда упорно пребывает без сознания, так что одна надежда на меня — ведь я все видела. И как я не пытаюсь объяснить, что все (а точнее кое-что) видеть и «все знать» — две большие одесские разницы, они меня словно не слышат. Наверно, это называется чутьем.
