– Когда твоего Акелу в наручниках привезут да в клетку усадят – вот тогда и поговорим, да, дочура?
– Папа!
– Да какого, – не выдержал родитель, срываясь все-таки на крик, – какого ты… думаешь о себе?! Моня мне все рассказал, корячится твоему самураю четвертной – к бабке не ходи! Убийство двух и более лиц с особой жестокостью! Ну, и теперь будешь из себя ромашку корчить?!
Тут крыть мне было уже нечем, нужно сдаваться.
– Пап, я не хотела тебя нервировать.
– А сейчас я такой спокойный – как удав! – рявкнул папенька.
– Молись, что рядом тебя нет – запорол бы на фиг! Нашла о чем молчать! Мужика упекли, подтягивают за убийство – а она, вишь ли, мои нервы бережет! Заботливая моя!
– Пап, ну, вот как с тобой? – попыталась я примирительно. – Ты даже сейчас орешь, а если бы я сразу сказала?"
"– А сразу я бы мог какие-то связи пошурудить, ребята бы чего поискали!
– Там нечего искать. Вернее, есть, но сложно. Рискнешь отфильтровать всех городских мужиков в коричневых дубленках?
– Чего? – удивился отец, начав говорить на полтона ниже.
– А вот того. Ключи от квартиры у нашей Гали увел какой-то человек в коричневой дубленке, а потом в квартиру залез и меч уволок, – коротко проинформировала я, и папа присвистнул:
– Дела…
– Вот и дела тебе. Где его искать, такого?
– Задачка… но, в принципе, можно, конечно… – И в голосе отца я не услышала уверенности, да оно и понятно – как найдешь иголку в стоге сена? – Сама что думаешь?
– Кто-то из Сашкиной прошлой жизни, больше ничего в голову не идет.
– Почему так?
– Владеет техникой боя на мечах. Невозможно отрубить голову с одного удара, если не знаешь, как делать это правильно.
– Черт подери твоего паленого, Сашка! – в сердцах бросил папа. – Ведь говорил тебе – куда лезешь, зачем он тебе, в отцы ведь годится, да еще с таким вот приданым!
– Что – назад отмотаешь, изменишь все? – жестко спросила я. – Не пустишь замуж, в дом его не приведешь? Нет? Ну, так и не говори тогда лишнего.
Акела – муж мне, и другого я не хочу, все.
Папа промолчал, но в этом молчании я чувствовала неодобрение. Он, хоть и смирился вроде с моим замужеством, в душе все равно протестовал против выбора, сделанного единственной дочерью. Наверное, его можно было понять – Акела был старше на двадцать лет, с изуродованным лицом, без глаза. Мало кто согласился бы видеть в доме такого зятя. Но я-то любила его не за это.
