Знал же, что Даше плевать на детей и что она ничего не знает о их здоровье. Знал – и облажался. Поддался гневу.
А Вера повела себя лучше биологической матери. Посторонняя женщина против гребаного инкубатора.
Мама, значит…
Я подумаю, как объяснить малышкам, что они заблуждаются.
- Да, мам? – добивают дочки нас обоих. Не унимаются. Ставят нас к стенке, требуя ответа здесь и сейчас.
Вера меняется в лице, бледнеет, будто готова рухнуть в обморок. И на секунду я даже подаюсь вперед, чтобы подвинуть ей бутылку с минералкой.
- Тебе плохо? – вырывается из горла.
И едва различимые зачатки обеспокоенности прорастают в груди.
Вижу, что рыжая не играет. Читаю панику и обреченность в ее безжизненных омутах.
Только не имею ни малейшего понятия, с чем связана такая резкая смена ее состояния. Устала за день? Перенервничала?
- Душно немного, - лепечет ослабленными голосом и дрожащей рукой наливает в стакан воду, которая предательски расплескивается на бумаги, разбросанные на столе. – Извините, - шепчет, собирая листы.
- Черновики, оставь, - придерживая малышек, протягиваю ладонь, чтобы остановить ее, но успеваю коснуться ледяной кисти лишь кончиками пальцев, - и мы оба одновременно одергиваем руки.
Пересаживаю дочек в кресло, а сам иду к окну. Открываю его настежь, полной грудью вбирая свежий воздух. И правда, душновато стало.
Выдох.
Поворачиваюсь к Вере. Стою, спрятав руки в карманы, пока дочки катаются в моем кресле и довольно хихикают. Вот только нам с их будущей няней не до смеха. Нелегко вести переговоры в таких условиях, и поэтому я перехожу сразу к сути:
- Вера, если ты согласишься на мое предложение, тогда я… - делаю паузу, сжав челюсти до боли.
Черт, как же не хочется-то, но я даю себе воображаемого пинка. – Тогда я возьмусь за твое дело. Совершенно бесплатно, в счет зарплаты, - ухмыляюсь, мысленно взяв ее в пожизненное рабство. – Тебе не придется продавать квартиру и искать юриста, теряя время, которое ты и так упустила.
Вера, кажется, прекращает дышать. Не двигается, как будто превратилась в куклу.
И лишь глаза округляются, занимая чуть ли не половину лица. На дне зрачков идет ожесточенная борьба. Рыжая до последнего не хочет сдаваться мне, но постепенно признает, что это неизбежно.
Я победил. Впрочем, как и всегда. И диктую свое главное условие:
- У меня есть единственная оговорка."
"Не успеваю закончить мысль, потому что девочки, разбаловавшись, резко приподнимаются на коленки, толкаются плечиками в спинку – и кресло кренится назад.
