В кепке, что его старит и даже делает похожим на какого-то политического деятеля.
Смотрит по сторонам… Правильно, Кирсан, тебе есть чего опасаться… Да и привычки не пропьешь. Шагает быстро ко мне.
Скалится, как обычно. Сучара. Питер сказал его любить. Но Питер мне больше не указ, я на него теперь только фрилансю. Так что похер.
Я опять смотрю на могилу, на мраморное надгробие с изображением атакующего беркута, и даже не поднимаюсь со скамейки, чтобы поприветствовать товарища Кирсана. На хер пошел бы он. Вот что приперся? Я, сука, брата поминаю, мне его видеть не хочется.
— Добрый день, Ольгович.
— Ага, нехотя отзываюсь я.
И вдруг Кирсан хлопает меня по плечу.
Это что сейчас было?
Едва сдерживаюсь, чтоб не оскалиться злобно.
Сочувствие проявляешь, сучара? Не поверю ни за что."
"И точно, стоит только подумать, как раздается спокойный голос надо мной, без особого выражения даже, словно допрос проводит:
— Ну, как тебе, Ольгович? Понял, каково это, убить человека?
Сучара. Припоминает мне наш разговор.
Ну да, теперь я знаю, каково это.
Хотя.
Если отвечать на его вопрос прямо, то я не понял, как оно… Я просто не заметил, как. Это произошло и толком не осознал. Быстро и кроваво.
Возможно, если бы пришлось отвечать, то.
Но суда не будет. Мне нарисованы пределы допустимой самообороны, и оспорить этот момент некому. Не придет родня Беркута ко мне вопросы задавать… Вся его родня здесь, у памятника с атакующим беркутом.
Дочка маленькая, бабка старая.
Так что нет, Кирсан, не знаю я, каково.
Это на самом деле.
— Не знаю, как человека, тихо отвечаю я. Я брата убил.
— Беркут был тебе братом? усмехается Кирсанов и дружески хлопает по гипсу.
— А то ты не знал… И чего играет, сука?
— Я не об этом.
— А я об этом.
— Мы с тобой всегда на разных языках говорили.
— Да, мне похуй, что приперся? не выдерживаю, грублю.
— По делу, Ольгович, не плачь только, что Славку-маньяка потерял, издевается Кирсан.
Я смотрю на него и холодно усмехаюсь. Ну давай, сука, беси меня.
Довольная рожа растянута в улыбке.
А потом улыбка резко исчезает.
Он сует руки в карманы, еще раз оглядевшись, начинает перекатываться с носка на пятку, до дичи меня раздражая. Еще присвистывает какую-то бесящую хуйню, вроде немецкого марша.
— Что за дело? не выдерживаю я.
— Бабка Беркута копыта откинула. У него дочь осталась. Беленькая такая, глазастенькая. Милаха. Прям, как ты.
— Анечка? выдыхаю я.
— Да. Знаком?
— Лапа знакома. Где ребенок?
— Со мной.
Я резко встаю.
