У нее были темные волосы, бледная кожа, и, когда она сидела на свидетельской трибуне, я отчетливо видел ее страх. И просто так-то выступать свидетелем страшновато, но нет более выматывающей жилы ситуации, чем встреча молодой женщины с тем, кто на нее напал.
Решив не вставать со своего места, чтобы во время перекрестного допроса Ханны выглядеть как можно менее угрожающе, я долго откашливался и перед тем, как задать свой первый вопрос, ободряюще ей улыбнулся. Но не успел я раскрыть рот, как Беркли прошипел мне в ухо: «Порви эту суку!» За все наши встречи, предшествовавшие суду, он ни разу так не выражался и вообще не выказывал никакой враждебности к потерпевшей.
Не обращая на него внимания, я все же избрал свой собственный подход. Присяжным девчонка явно нравилась. Если б я попер на нее буром, то наверняка сразу все испортил бы. Короче, вел себя в ходе допроса по-отечески, над ее ответами больше беззлобно прикалывался, нежели пытался их опровергнуть – чем исподтишка, но настойчиво их рушил, даже не пытаясь обвинять ее во лжи.
Я внедрял в сознание присяжных простую мысль: да, она не врет, она действительно жертва коварного нападения, только вот по вполне понятным причинам все в ее бедной головушке перепуталось, в том числе и настоящий злодей – с моим клиентом.
Дайте людям то, чего они хотят.
Присяжные обычно симпатизируют жертвам. По данной же схеме – моей схеме, – им следовало симпатизировать не только ей, но и обаятельному молодому человеку в костюме от «Брукс Бразерс», которого я представлял.
Несмотря на то что обошелся я с ней чуть ли не ласково, по окончании допроса Ханна расплакалась и в полном отчаянии посмотрела на присяжных. Я чувствовал себя полным дерьмом и, когда опять повернулся к своему клиенту, уловил на лице Беркли недовольное раздражение и что-то еще. В тот момент подумалось, что все это просто от нервов и страха. Но, приглядевшись повнимательней, я все-таки определил истинную природу этого чувства – возбуждение. Вид семнадцатилетней девчонки, которая в слезах описывала, какая всепоглощающая паника охватила ее, когда ее схватили и поволокли во тьму, вызвал у Теда Беркли животное возбуждение.
Присяжные удалились на совещание, чтобы вынести вердикт. Увидев реакцию Беркли при виде Ханны, я сразу понял, что он виновен. Уже в последующие месяцы, шатаясь по манхэттенским барам, пьяный, я неустанно твердил себе, что перед оглашением вердикта все равно не смог бы что-либо изменить.
Присяжные единогласно оправдали Беркли.
