И там, в этой полудреме, чуткий барометр моего подсознания, замечает то, что еще не успели увидеть мои глаза: в квартире кроме меня больше никого нет.
Лежу еще немного, позволяя хлынувшему хаосу мыслей выстроиться в какое-то подобие порядка. Прокручиваю в голове все, что случилось вчера. Юлькины вопли, острые и режущие, как осколки стекла. Стакан с ярко-красным, как кровь, вином. Ее грязь, хлесткая и липкая, как дерьмо, брошенная на идеально чистую, отполированную поверхность моей жизни. Как она смотрела на меня — взглядом, полным яда и абсурдной ненависти.
Как будто я была виновата во всех ее неправильных решениях, в каждом прожженном сантиметре ее собственной, сгоревшей жизни. Невероятный, жуткий абсурд.
Потом — Сашка. Его уставшие глаза. Его пальцы на моей щеке. Его тепло — необходимое мне вчера, как глоток воздуха.
Я резко встаю, спускаю ноги с кровати и с благодарностью встречаю ступнями прохладный пол. Это в нужной степени отрезвляет.
Иду до дивана и стою над ним, разглядывая с придирчивостью места преступления.
Растянутая простыня, кажется, еще до сих пор хранит тепло его тела. На подушке осталась едва заметная вмятина от его головы. Одеяло смято, но футболка поверх него сложена почти аккуратно. Хотя Сашка и аккуратность — это противоположные магнитные полюса. Помедлив немного, беру футболку, подношу ее к носу. Не знаю, как это работает, но на воротничке остался тонкий и едва неуловимый запах кофе, и еще немного свежести после душа. Фантомные Сашкины следы, мимолетные и чертовски настырные.
Но его самого — нет.
Я не удивляюсь. Ни капли. Он всегда был таким. Уходил до слов. Не любил прощания, обещания «скоро увидимся», пустопорожние долгие обмены взглядами. Просто уходил — и возвращался: из рейсов, из долгих командировок.
Беру себя в руки и быстро снимаю все постельное белье. Сворачиваю в комок вместе с футболкой, иду в ванну и сразу заправляю в машинку. Включаю стирку. Папу минут прислушиваюсь к звуку работающего мотора и только потом поворачиваюсь к зеркалу.
Щеки у меня помятые, волосы спутались и даже немного похожи на воронье гнездо, но в остальном все не так уж плохо, несмотря на весь ад прошлого вечера.
Поднимаю рукав пижамы. Пленка на руке чуть запотела от тепла кожи. Татуировка — мой черный паук с баночкой яда — выглядит чуть отекшей, кожа вокруг покраснела, но ничего страшного. Немного притуплено пульсирует, словно тихо шепчет под пленкой: «Я здесь, мы сделали это, теперь — вдвоем навсегда».
